– Петербург не является вашим родным городом; любите ли вы его?
– Вообще мне очень легко рассуждать о противостоянии Москвы и Петербурга, потому что я и не москвич. Я родился в Тбилиси, а вырос в Москве. Конечно, я считаю своим домом Москву, потому что всю сознательную жизнь живу в этом городе и Москву действительно очень люблю.
Что касается Петербурга, хочу сказать такую вещь. В 1987 году, когда меня дважды не приняли в московское училище (моя мама вообще слабо верила, что из меня получится артист балета, потому что она не понимала в искусстве профессионально), я все-таки уговорил привезти меня в Ленинград. Она меня привезла – и меня приняли в Ленинградское училище.
Тогда были весенние каникулы, это был конец марта – начало апреля, точно не помню. Для меня это был 3-й класс. Меня просматривали в классе Аношко, там учились Баталов, Иванченко. Меня в этот класс взяли. Мама просто сказала: «Давайте мы доучимся до конца года и вернемся в сентябре». Но так случилось, что мама не хотела в Петербург, и не потому что ей не нравился Петербург, просто доктор ей сказал, что если вы хотите, чтобы у ребенка были проблемы с легкими (а я действительно очень часто простужался, ангины у меня были постоянно вплоть до 25 лет), вы можете, конечно, его туда отвезти, но у него будет постоянно воспаление легких. Этого очень не хотелось, и она еще раз в Москве попыталась, так как я настаивал, что хочу учиться дальше.
Чудом меня в Москве взяли. Выбор ее был в сторону Москвы исключительно из-за климата. Но я как болел, так и продолжал болеть. Ничего, к сожалению, не изменилось.
– Когда вы впервые выступили на сцене Мариинки? Как это произошло? Помните ли вы свое первое выступление, свои первые впечатления от труппы?
– В 1995 году, когда власть сменилась в Мариинском театре, руководить труппой стал Махар Вазиев. Он был на каком-то гала-концерте в Большом театре (это был смешанный концерт артистов Большого и Мариинки), и он подошел после спектакля со мной познакомиться и сказал, что он с удовольствием меня пригласит.
И действительно, я приехал танцевать «Сильфиду» вместе с Жанной Аюповой. Никакой специальной рекламы для меня никто не делал. И я не думаю, что кто-нибудь это видел. Мне было на самом деле очень страшно, а потом очень странно.
В том Большом театре, который был при Григоровиче, была другая атмосфера. В 1995 году у нас тоже сменилась власть – и все поменялось. Все знали, что за 2,5 часа до начала я в театре. Все костюмеры по стойке «смирно», все висит, все костюмы поглажены, все работает и функционирует. А тут я пришел, естественно, за 2,5 часа – никого. И так продолжалось почти до половины седьмого. Не было ни-ко-го!
Во-первых, в Мариинке артисты сидят в другой части театра, они на спектакли просто спускаются туда, где сцена. Может быть, они были там, я не знаю, потому что для меня все было новое, и я думал, может, я что-то перепутал, может, не сегодня спектакль. Я прихожу на сцену – тоже ничего не ставится, ничего не делается. И потом только где-то к 18:15 начали ходить люди, вешать декорации. Это меня тогда немножко удивило. Естественно, мне было тогда немного страшно, потому что я выходил первый раз.
Потом было небольшое затишье, потому что, как вы знаете, в мире много «добрых» людей. Они всегда готовы сделать что-то «хорошее». И один «замечательный» критик в газете «КоммерсантЪ» сделал со мной интервью, когда были обменные гастроли, и подставил меня по полной программе. В это интервью было внесено все плохое, что может человек сказать, были все запятые поставлены там, где нужно корреспонденту, и так далее.
Мне дома вообще никогда не разрешали оправдываться. Если факт свершился, меня уже наказывали. И я этот случай рассказываю для того, чтобы объяснить, что это событие сделало паузу в моих отношениях с Мариинским театром. Но, может, я действительно хорошо танцевал, потому Махар Хасанович меня простил и позвал в театр – и я стал танцевать в Мариинке все больше и больше.