Я часто выхожу на разговоры с незнакомыми людьми. Меня не отпугивает ни запах перегара, ни внешний вид. Что-то во мне всегда ёкает, когда со мной начинают разговор люди. Конечно, можно надеть наушники или притвориться, что не слышишь, ну или явно не обращать внимания, но всё это как-то мне неприятно и непонятно. Когда незнакомый человек, начинает со мной разговор и я вижу в его глазах столько боли, которую он пытается запить (а запить пытается всегда, это чувствуется с первого слова), последнее о чем я думаю — это об опасности. Наоборот, такие разговоры часто дают мне мысли, которые в обычной жизни не возникают. И тут уже не знаю, кто кому в итоге остается благодарен за разговор. Ну и, конечно, тема всегда одна и та же - любовь. Или "сука-любовь", как ее сегодня назвал мой спутник.
Разговор начался с брошенной фразы о том, что мне, как "молодой и холостой" важно несколько раз подумать прежде, чем заводить детей и о том, как непроста семейная жизнь. Начал его мужчина, с грубым, но каким-то очень располагающим голосом, сидевший за моей спиной в автобусе. Разговаривать таким образом приходилось тяжело: нужно было поворачивать до упора шею, чтобы видеть хотя бы очертания пассажира сзади. Было похоже на исповедь, с перегородкой между мной и говорящим. Он говорил о жене, о детях и о том, что нельзя уже столько ссориться, ведь в конечном счёте они все равно друг к другу возвращаются. Спрашивал совета, как ему поступить и как все исправить.
— А из-за чего хоть ссоритесь? — спросила я.
— По-разному, — ответил он — но вообще, я очень требователен. Не люблю, например, когда пыль есть на полках. Мне чистота нужна. И так во всем. Да и жена моя мне жить спокойно не дает, что не сделаю — все не так. А ведь мы все неидеальны, нужно же принимать уметь и ошибки прощать. Не бывает в любви без ошибок.
Помолчали немного, мне сказать было нечего. Но в какой-то момент мой собеседник продолжил с новой силой:
— Вы знаете, у меня ведь вообще психологическая травма. У меня срок службы к концу подошёл. Меня должны были в спецназ взять в командировку и не взяли. И теперь уже не возьмут. Всё.
Голос его, который был до этого твёрдым и жёстким, вдруг дрогнул и почувствовалась абсолютная детская беспомощность от непонимания того, что со своей жизнью делать. Тут я первый раз решила полностью повернуться к говорящему, чтобы увидеть его лицо целиком, а не расплывчатыми очертаниями. Сразу бросился в глаза массивный нос с горбинкой, шрамы и недельная щетина. Глядя в окно стеклянными глазами он продолжил:
— А ведь единственное дело, которое я умею делать хорошо и безошибочно — это убивать людей.
И я увидела как он заплакал.
