Он уже привычно управлялся с разделкой туши одной рукой, мало кто и с двумя руками мог за ним угнаться. Завалив изюбря на спину он подтолкнул с обоих сторон под бока обломки валёжника и взявшись за нож начал делать надрезы. Оттягивая зубами шкуру, он ловко орудовал ножом в единственной руке, отделяя её от мяса. Меньше чем через час куски туши лежали на шкуре и остывали, а он в это время прикидывал куда бы припрятать мясо, стояла середина июня самое жаркое время в году. Изюбрь большой и старый он насчитал девять веток на мягких, пушистых ещё рогах. На себе его не вытащишь, значит надо в деревню за лошадью. Походив вокруг, он нашёл небольшую расщелину из которой бил холодный родник. Подорвав мох, он увидел то что было нужно, крупинки льда на камнях. Выстелив дно ямы ветками и травой Прохор сложил мясо укрыв его шкурой, а сверху обложил мхом. Теперь мясо спокойно пролежит дня два, как в леднике. Торопливо утолив голод куском сырой печёнки и взяв с собой в армейский мешок остатки печени, сердце и немного мякоти он торопливо зашагал в сторону деревни. Теперь чтобы сократить путь ему прийдётся несколько раз переваливать через сопки. Но ничего, главное что не пустой, а за мясом он завтра приедет на своём мерине. Прохор жалел Серко и попусту его по тайге не гонял, конь нужен был чтобы вывозить мясо в деревню, к тому же он был казённый (в те времена лесников для осмотра обходов обеспечивали транспортными средствами - лошадьми). Он торопливо шагал слегка пошатываясь от усталости, двое суток без сна не проходили даром. Но ничего за этой сопкой есть старая дорога, на село Озёрное идёт, по ней он и ночью до дома дошагает. Переваливать сопку пришлось уже в сумерках, спустившись вниз Прохор взял ориентир по загоревшимся уже звёздам и устало шагал продираясь сквозь переплетение веток. Кто ходил по лесу ночью тот знает, каково это, редкая днем тайга, ночью превращается в густую чащобу через которую невозможно пройти не поцарапав лицо и руки и не разорвав одежду. Лес начал редеть, ну всё, вот и дорога обрадовался Прохор, но вместо дороги он выбрел на мшистую, заросшую болотным багульником марь. Глубоко проваливаясь ногами в сырой мох он быстро выбился из сил, тяжёлый мешок давил к земле врезаясь лямками в плечи. Дальше идти было бессмысленно да и не мог он уже идти, оставалось искать сухое место для ночёвки. Пошарив по сторонам и найдя сухой бугорок, он бросил под голову мешок, поставил рядом ружьё, упал сам и блаженно вытянул ноги.
Но поспать ему не удалось, едва он заснул как что то словно сбросило его с бугра в сырой мох. Проснувшись очумелый со сна Прохор снова залез на бугорок и тут же уснул и снова что то его сбросило. Опять он проснулся во мху, ничего не понимая судорожно схватил ружьё и долго вслушивался в ночь. Тихо, гробовая тишина, не звука рядом, стало не по себе, даже птиц ночных не слышно. Он снова прилёг на бугор не выпуская уже ружья из рук и долго лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в ночь. Тишина и усталость всё таки перебороли его, задремав он снова был сброшен вниз и снова не звука вокруг. Стало действительно страшно мороз пробежал по коже. В голову лезла всякая нечисть из бабкиных сказок, а вдруг и правда черти балуют? Он боясь уже ложится, сидел на бугорке, крестился и пытался вспомнить хотя бы одну молитву из тех что шептала под божницей старуха мать. Сам он в бога не верил, хотя на фронте насмотрелся всякого, но тут мурашки бежали по коже. В холодный пот бросало от зловещей тишины вокруг. Так и просидел Прохор до рассвета сжимая в руках ружьё и боясь сомкнуть глаз, правда больше с ним ничего не случилось. А когда предрассветная мгла рассеялась и он смог оглядеться, то нашёл с одной стороны продолговатого этого бугра, остатки древнего полусгнившего креста. Волосы встали дыбом, всю ночь на могиле просидел, выходит это покойник меня скидывал. Кто он, чьи кости остались лежать посреди тайги? Может каторжник беглый, а может в революцию кого здесь подстрелили, кто знает, но видно русский был человек. Здесь народу всякого проходило и китайцы за золотом шли в Забайкальские горы и японцы в двадцатых годах здесь шарахались, в их село заходили, мать сказывала, его ещё на сете не было. Только вот азиаты крестов не ставят, у них там своя какая то вера, а может тунгус крещённый похоронен?
А когда огляделся Прохор понял что утянул он впотьмах по боковому распадку, в сторону от дороги. Как домой дошёл сам не помнил, от усталости и пережитого ужаса проспал он целые сутки. На память о том случае вылезла у него на виске седая прядь. Мясо изюбря сохранилось, на радость жене и детям, он вывез его на верном Серко. А вот могилу ту он так и не смог больше найти. Он когда уходил с неё, пообещал крест новый поставить и тряпицу на ветку повязал, чтобы найти. Но сколько не ходил потом по этой мари, сколько не искал, не тряпицы не могилы не нашёл. словно и не было их.