Глава 3.
Я тем временем продолжал копать линию «китайца». Было ясно, что он выступал заказчиком дела; и, вполне возможно, уже получил от Клода отъеденный кусок коллекции Тихомирова. Если объяснять коротко, китаец на этот день интересовал меня лишь как перевозчик экспортируемого добра на Запад; главным вопросом, следовательно, оставалась проверка обстоятельств судьбы пропавших предметов. Помня реплику Чёса об «иксе», «игреке» и «долбанных дотах», я не слишком долго ломал голову в определении пути поиска ответов и, сразу после пробуждения в близком к обморочному состоянии похмельного синдрома, нашёл в своей библиотеке обстоятельный справочник всех укрепсооружений северо-западного угла России. Сведений было слишком много для того, чтобы подробно изучать всю кипу топографических рисунков и таблиц; но, взглянув на карту земляных крепостей области и Карелии времён последней Отечественной войны, я вдруг интуитивно уткнулся глазами в дуги линий построенных Маннергеймом дотов – окопы каменных мешков располагались неподалёку от трассы из города к финской границе и вполне могли быть использованы как место складирования ценностей Тихомирова. Наступала ночь, но спать не хотелось – под стеклом лупы я несколько часов рассматривал затейливую сеть устройства катакомб и ставил, ставил карандашом на карте крестики с учётом соображений удобства подъезда к дотам на легковом и даже большегрузном автомобиле. Сделав такие же крестики на вытащенной принтером из Инета карте линий Маннергейма, ранним утром я позвонил оставленному вчера мной однокашнику и по его указанию выехал на какую-то оперативную точку в Кушелевку, где и передал ему листок с просьбой срочно вручить план предупреждавшим меня «не влезать не в свои дела». Мой товарищ неодобрительно покачал головой, но листок взял. Буквально в следующую секунду гул несущихся от «Лесной» машин перерезал пронзительный визг со стороны железнодорожной платформы; раздался хлопок выстрела, и однокашник со всехног кинулся наперерез побежавшей к дороге девице в чёрной юбке и чёрном платке. Несколько коллег однокашника уже вели вперёд и вниз головой двоих мужчин в чёрных же куртках.
«Давай, давай, дуй отсюда!» – в одышке прохрипел мне однокашник, таща за руку вырывавшуюся девицу. Я понимающе кивнул и пошёл прочь, раздумывая о том, что в жизни оперативника косвенно реализуется чаньский принцип неразделения ситуации на «важные» и «неважные» – важно всё, и в то же время всё неважно. В очередной раз убедившись тому, что среди нас, погрязших в гедонистических установках самости во всём, ещё живут те, кто без специальных рефлексий просто делают то, что считают нужным для себя и почти развалившегося общества, циклиться на этой идее я всё же не стал – далее мне нужно было разобраться с ролью Кирилла в этом деле.
Через звонок Бахметову я узнал, что брат Кати находится в Лебяжьем. Автомобиль мой всё ещё стоял в гараже «Калипсо», так что делать было нечего – я поехал на Балтийский вокзал и купил билет на электричку. Спустя два часа созерцания проплывавших стороной промзон, перелесков, железнодорожных платформ и шлёпанья по слегка прибитой дождём просёлочной дороге я стоял перед дощатым домиком и манил к себе смотревшего на меня в испуге Кирилла. Конечно, он узнал меня, и даже с расстояния пяти метров я почувствовал ужас в расширенных зрачках его чёрных глаз. Сбывались мои худшие предположения. Шепнув Кириллу требование не беспокоить расположившуюся на террасе в шезлонге Настасью Алексеевну, мы тихо прошли вдоль короткой ограды дома и углубились в густую рощу корабельных сосен. Я и сам был не рад, что выпало такое место для беседы – стало заметно, что сжатая близко растущими деревьями мрачность леса, усиленная к тому же беспрерывным стуком дятла, слишком гнетуще подействовала на Кирилла, и он чуть не заплакал. Менее всего желая пугать брата моей клиентки, я остановил его на границе леса и вытоптанной дачниками дорожки и задал интересующий меня вопрос. Губы Кирилла задрожали, и он, сбиваясь от стыда, спешки и моих вопросов, рассказал об игре на спички и деньги, о прощении долга из-за какой-то бумажки, о дружбе с каким-то Тёмой («И здесь Тёма… Какая кривая дорожка от него к Кириллу!» – думал я, вспомнив переданные мне Бахметовым слова Кати о том, что она рассказала о «замках и планах» Маше), который уговорил его за деньги выкрасть у отца план сигнализации подвала; и, наконец, о том, как в отсутствие отца удалось сфотографировать находящиеся в его квартире чертежи систем сигнализации.
«Сколько было денег?» – конечно же, спросил я; – «Пятьдесят тонн баксов, и их мне отдал Тёма», – услышав слова «тонн» и «баксов», я разочарованно вздохнул, поскольку понял, что Кирилл, как, увы, и многие сегодня, оказался захвачен пропагандируемыми держателями СМИ установками стяжательства и нравственной беспринципности. Не в моих, однако, правилах было читать сентенции заблудшей овце, и я просто молча пожалел слабого юношу, который вдруг решил, что сможет устроить личный комфорт на развалинах коллекции родного отца.
«Но, вы же не думаете, что эти деньги я хотел взять себе? – сказал простодушно Кирилл, и вдруг уже я устыдился мыслей секундной давности. – Я думал отдать их Кате, когда всё утрясётся, и мы бы купили какую-нибудь квартиру».
Век живи – век учись не обвинять людей с позиций первых впечатлений. Теперь уже я жалел Кирилла, как инфантильного человека, желавшего совсем не инфантильными средствами восстановить годами попиравшуюся справедливость. Дело серьёзно для меня запутывалось, поскольку приходилось решать, на чьей же я стороне – Кати и Кирилла или закона, защищавшего собственность его сумасшедшего отца. Взяв с Кирилла слово, что он никуда не уйдёт с дачи до моих особых распоряжений, я отпустил парня и быстро двинулся к станции.
Всё, по моим рассуждениям, вставало на свои места – коллекция была, пользуясь словом Шамиля, «приговорена» и заинтересованные лица вышли на неё всё-таки через сына коллекционера, имевшего в этой истории свой экзистенциальный мотив. Всюду поспевавший Тёма выполнял роль посредника между Чернецовым и Кириллом и даже передал ему деньги общака; Тёма же, судя по всему, сдал органам и сведения о встрече Кати с Шамилем. Поскольку я представлял защиту сестры Кирилла, наверное, не мог не сообщить ей об обстоятельствах дела и о своих опасениях за жизнь её любимого брата. Прямо из вагона электрички я позвонил Кате, и через каких-нибудь два часа мы сидели с ней в кафе на Мастерской – буквально в квартале от подпольного музея Тихомирова. Конечно, я рассказал Кате только о нюансах непростого положения её и брата, умолчав о Клоде, «китайце» и прочих финских дотах. Катя попыталась было эмоционально снять все подозрения с Кирилла, но как только я сказал, что ему угрожает опасность со стороны могущих замести все следы фигур криминального мира, девушка вдруг закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Салфеткой промокнув выбежавшие из глаз слезинки, Катя с каким-то скорбным сожалением посмотрела на меня, и я вдруг понял, что она всё знала про Кирилла. Ситуация была дурацкая – впрочем, в моей работе к таким быстро привыкаешь, – необходимо было давать советы клиенту, как вывести себя из-под ударов с разных сторон – в том числе, увы, и со стороны карающего закона. В данном случае, я имел право не сообщать операм сведения, которые имели непосредственное отношение к моей клиентке (к тому же, от меня этого никто и не требовал), своей же задачей я видел возможность найти способ спасти жизнь Кирилла. Перебрав полдесятка вариантов вроде поездки брата к родственникам в Псков или даже в Новосибирск, Катя предложила поскорее отправить его учиться в какой-нибудь из университетов Западной Европы.
«Деньги найдём»,– так горько прошептала Катя, что я на секунду чуть ли не позавидовал Кириллу, что у него есть такая сестра. Из соображений конспирации я посоветовал поменять поначалу два-три места в центре Европы, чтобы потом более-менее спокойно доучиваться свои несколько лет где-нибудь в Бельгии или Германии. Конечно, лучше было бы сменить фамилию, но это было бы слишком долговременным процессом и не без риска перед выездом за рубеж. Скажу откровенно, мне было жаль парня, по глупости влезшего в чужие дела и вынужденного теперь бросать близких и родину для того, чтобы избежать законного, но, быть может, не вполне справедливого наказания. В который уже раз в моей карьере во всей полноте встала проблема возможного несоответствия законности и справедливости – конечно, Кирилл был виноват, но его социальная невинность, извините за плохой каламбур, могла бы стать залогом невиновности по закону – конечно, закону не земному, привычному нам, а закону какого-нибудь высшего смысла. Меня, однако, занесло, и, вообще, что-то часто я стал говорить о смысле – может, мне сменить работу? С Катей тогда мы расстались, и я поехал к себе на Загородный. В надежде восполнить за час-два неполученную за бессонную ночь энергию, я рухнул на кровать прямо в одежде и уже через секунду летел в пропасть сна.
Продолжение - здесь.