Так вот и оказался Лев Борисович в 35 лет снова холостяком, но уже с разбитым сердцем и алиментами. О чем и не преминула насплетничать Изочке все та же Верка Горелова, когда случайно встретились они на дне рождения общей знакомой. Изольда в ответ только грустно усмехнулась.
Сама она уже почти два года вдовела. Нервная работа, частые возлияния, без которых не обходилась практически ни одна партийная карьера – даже до «скорой» не успели Генриха донести. Обширный инфаркт. Умер прямо на носилках, которые криво-косо сносили по лестнице равнодушные санитары.
«Значит, и Лева теперь один. Ну, уж ему-то в одиночестве надолго остаться не дадут. Алименты – это не двое сирот». Подумала, но вслух не сказала. И так все ясно.
Свежий холостяк тосковал по потерянному буквально в одночасье семейному благополучию недолго. Действительно, вольная жизнь давала массу преимуществ. А уж если мужчина работает в системе образования, то женское внимание ему обеспечено практически круглосуточно!
Легкие романы следовали один за одним – но все это как-то не цепляло… Да и не слишком торопился Левушка расставаться со своей вновь обретенной свободой.
На новогодней вечеринке в Доме ученых Леву уговорили, как и в студенческие годы, сесть за рояль. И, как всегда в таких случаях бывало, он тут же оказался практически окружен плотным кольцом поклонниц. Насилу вырвался – все-таки хотелось и самому потанцевать – и почти нос к носу столкнулся с Изольдой.
- Ах, какая встреча!
– Сколько лет, сколько зим!
– А вы ничуть не изменились, даже еще больше похорошели! – за обычными в таких случаях фразами читалось искреннее мужское восхищение. - Разрешите вас пригласить!
Танцевали оба по-прежнему прекрасно.
- А я ведь все так же ношу высокие каблуки.
- Каблуки? Ах да! Вот ведь глупость была – смешно вспоминать!
Протанцевали и проговорили всю ночь…
В самом начале второй школьной четверти Верка, теперь уже, конечно, Вера Семеновна, медленно брела по улице, погруженная в невеселые мысли. В одной руке – авоська с картошкой, в другой – тяжеленная сумка со стопками тетрадей. Жизнь представлялась совершенно неудавшейся и практически конченной. Страшно подумать – завтра исполняется тридцать шесть! Вот и морщинки первые уже вокруг глаз, и седину подкрашивать приходится. А как же ей не появиться – седине-то? Ни дома, ни на работе никакой радости нет. Муж – алкоголик, сын с двойки на тройку перебивается, уже хамить начал. В школе… да глаза б не глядели на эту школу! А куда деваться? Почти все ее приятельницы – кого ни возьми – так живут. Или от одиночества воют, или постылых мужей терпят.
Вот не прав был Лев Толстой: «Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Да у всех одно и то же!
Интересно, а те семьи, которые, по мысли классика, «счастливы одинаково», вообще бывают? Их и в русской литературе-то по пальцам сосчитать можно… Видно, маловато было у «инженеров человеческих душ» перед глазами достойных примеров.
И тут навстречу – в облаке белокурых волос – Изольда. Да как похорошела, посвежела, просто не узнать! Совсем не то, что год назад, когда показалась она Верке безнадежно потухшей и какой-то вылинявшей, что ли. Глаза сияют, на щеках румянец прямо-таки девичий, походка летящая (как только она не устает на таких каблуках высоченных?) И не скажешь ни за что, что они с Веркой ровесницы.
«Как хороша – прямо хоть замуж выдавай!» – пошутила в ответ на приветствие. «А я и вышла!» – «Да что ты? За кого же, если не секрет?» – «Да никакого секрета: за Леву Блюмина». Ничего не смогла сказать в ответ учитель словесности Вера Семеновна. Повернулась и пошла в другую сторону.
Больше они никогда не виделись.
