Глава 5.
– Я еду к тебе, – сказал Адик Бахметову не терпящим возражения тоном, когда автомобиль ткнулся в конец пробки у технологического института. – Посуди сам – куда мне пойти на ночь, в которой каждый, как ты понимаешь, норовит художника обидеть.
Бахметов промолчал, думая о том, что преследовавшая личные цели Полина лишь расчищала дорогу Раевскому; как, кстати, прежде ему услужила и убийством Любы Лара. Через десять минут машина остановилась возле дома Сергея.
– Я на твоём месте этим шельмам бы не доверял и останавливался за квартал от хаты, – усмехнулся Адик, провожая взглядом отъезжающий автомобиль. – Ты дал ему две штуки, он и решил, что ты миллионер. Проследил за тобой до двери, и – наводку корешам. Взгляд у него порочный от нереализованных желаний – для таких, как он, коров надувных в секс-шопы завозят. Дай и мне штуки три – поистратился я в глубинке. Я верну, – принимая деньги, сказал Адик уже более весело. – Давай устроим зур зур байрам! Ты, случаем, не татарин? Тот бы меня понял сразу, – семенил за Бахметовым короткими ножками Адик. Сосед из третьей квартиры, держа кота подмышкой, с ужасом наблюдал в полутьме две пересекающие двор фигуры, одна из которых была чуть выше колена другой, но говорила хриплым мужским голосом.
– Показывай свою фатеру, – сказал Адик, скинув в прихожей больничные тапки и потопал к ближайшей комнате, – у Бахметова сжалось сердце от вида кукольных штанишек и рубашки с закатанными рукавами. – Пожалуй, верну тебе, хоть и не хотел, твои три тысячи – купишь порядочные обои для хозяев; поскольку квартира, как я понимаю, съёмная.
– А ты где живёшь?
– Уж не хочешь ли взять меня на постой? Знай, что мне нужны хотя бы две звезды, но настоящие! А это что – сервант фабрики «Промзаря коммунизма» – писк сезона тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года? Ну? ты даёшь! Конечно же, всё объяснимо – мебель хозяева пожгли в блокаду, жили счастливо лет двадцать с купленным на Сытном самодельным шкафом; в шестидесятых обзавелись сервантом, который в восьмидесятых готовились заменить югославским гарнитуром, да грянула воровская перестройка – вот тебе фрагмент истории страны.
– У тебя тоже есть идеология? – поражённый умом Адика, вдруг непонятно почему ляпнул «тоже» Бахметов; и лишь потом понял, что это слово сегодня произносил Тёма.
– Тоже – не тоже, а по сути две,– отрезал, не задумываясь, Адик.– Идеология карлика, веселящего общество; и идеология внука, которому очень обидно за бабку, надорвавшуюся на Кировском в блокаду (может быть, я со своими параметрами – эхо войны?), тащившую на своих плечах дочь и мужа-инвалида, похоронившую ту и другого, и убитую за свою двухкомнатную квартиру на Свечном курганской группировкой! Если ты думаешь, что я прощу этих гнид за то, что случилось – всех гнид – и горбачёвских, и курганских, – ты ошибаешься! – Адик, встав посреди коридора, погрозил Бахметову коротким пальцем. – Я-то сидел на антресолях – это был мой тайник, я часто там прятался от бабушки, – и всё, всё видел! Как привезли нотариуса прямо на дом, как…– Адик вдруг засмеялся. – Дай водки! Нет, лучше не давай, иначе всё здесь разнесу – а здесь не хочется. Квартира очень напоминает бабкину. Нотариуса я наказал, а как – это уже не твоё дело; курганских отстреляли белгородские – те наехали на их интересы. Но бабки-то нет! Она одна меня любила, а остальные только смеялись. Знал бы ты, что такое одиночество! – помолчав, хмыкнул Адик. – Кто-то соприкасается с твоей жизнью и сразу уходит в сторону, и ты опять остаёшься одинок. И все тычут, тычут пальцами и всех раздирает любопытство – что ты за зверь-то такой? Что у тебя, где и как? А женщины – те вообще сумасшедшие, готовы пойти без тормозов на что угодно, но… Это всё на один раз, и – опять одиночество. Беспросветное.
– Женщин ты привлекаешь талантом.
– Слабая форма утешения, – засмеялся польщённый Адик. – Но форма. Уж эта дрянь прёт из меня постоянно – особенно в период похмельного синдрома. Не знаю, откуда что и берётся. Читал, впрочем, когда-то лет десять подряд всё запоем, может, там чего и набрался. Ну, а сейчас интереса читать нет, – вздохнул он. – Цель какая-то великая нужна, а куда мне великая цель с таким-то ростом? Смешно. Вот у тебя есть великая цель? Молчишь? Может, твоя цель – в молчании? Слушай, я там утомился с этими процедурами; может, правда, нам накатить граммов по пятьсот? Ну, по триста. Собутыльник, я вижу, из тебя никакой, – разочарованно качнул он подбородком, глядя напоморщившееся лицо Бахметова. – Тогда я просто ложусь спать, дабы восстановить силу титана акционизма. Меня, между прочим, зовут в один из московских клубов разряда суперпупергиперпопс постоянным ведущим ночных программ. Покажи мне кушетку или коврик, где бы я мог растянуть свои кости.
– Ну, а ты? – приоткрыв дверь во вторую комнату, показал на диванчик Бахметов.
– Мне в их клубы уезжать, – пыхтя, взобрался на диванчик Адик и с улыбкой откинулся на спинку, – противопоказано. Московских веселит всё, что ниже пояса, а я такие шутки позволяю себе раз в три дня – местные гены не пропьёшь, – последние слова Адик пробормотал уже скороговоркой и вдруг захрапел.
Бахметов посмотрел на часы и, подумав о чём-то секунду, не выключая в прихожей свет, вышел на лестничную площадку.
Продолжение - здесь.