Бхага .
Создай меня таким, каков я есть, Бхага,
вырежь меня на пергаменте гниющей листвой,
напиши меня острым ножом на полотне снежном.
Вдоль берега гневаются берёзы золотом.
Клёны жертвенные, багряные, тобою помилованы,
смотрят в масло земное на водах змеиных.
Отвратительное небо в этом зеркале.
Криптограмма закатных окон слушает сердце недоброе…
Эхо копра глотает железобетон, к луне пробиваясь,
Алым временем Дурги , чёрным временем Тваштара3.
Стрелы башенных кранов ловят тетиву.
Сыном царя сломан лук, создавший слова в небе
между кровавым бакеном и закатным туманом,
ослепительным, словно огненный глаз гастроскопа,
гибкий шланг вселенной венчающий.
Свет во мне не лечит, но знает. Темнеет.
Вечерний бриз утонул подо льдом, ожил течением,
дарит рыбам дыханье,
скрипит водяной скорлупой вису конунгу первого льда,
птенец метронома
родившийся мёртвым,
но громким,
внутрь скорлупы.
Вербное. (Ольге Старковой).
"Деревья - это стихи, которые земля пишет на небе». Халиль Джебран.
Высокая чёткость бывшего правого берега.
Высокое разрешение клёнов, ясеней, ив.
«Святая Мария» застыла на приколе у Мелового причала.
Жилы берёз обескровленные,
ветвей оголённых реи,
в ожидании бриза, в отсутствии парусов,
повернуты под брейдевинд,
иначе остров врежется в рифы многоэтажек в Печатниках.
когда ветер всплывёт из зеркала глади речной строками ряби,
и полетят паруса.
Неделя тепла – панграмма, впечатанная в мгновенье,
строфы зелёных чернил вдавит разом в русло реки,
многоточия чаек дождутся вешнего слова,
и пшеничного хлеба на нерестилище щук.
«Большая волна в Нагатино»
ксилография на траверсе мнимых небес.
Пойма.
Царство выживших нутрий
на берегу первозданном
старой Нагатинской поймы.
Дождь говорит с рекой,
радугой обречён,
напрочь не чтящей знамений.
Ива, подобьем мангровой рощи,
берег кровавит корнями.
Толща воды тепла,
масляниста, прозрачна, мглиста…
Донные камни, ветви, листья,
гниют, временем пойманы,
теченье всклень удобряя теплом,
многотонное, неистово, быстро.
Час, когда золотится зелень сребристая.
Близко зерцало глинистее
лунного дна.
Прядь кувшинок из солнечного батиста
почти не видна.
Письмена русалочьих ласк
шепчут коже
длинное слово водорослей,
на ступнях выжигая
лубок двустворчатый.
Пеленаю себя
нефтяным бальзамическим илом.
Стая плакальщиц – чаек
алчно сужает
белый траурный круг.
Вода, размывая берег,
готовит ивовый гроб.
Рыбы ждут трапезу.
сгнить почернеть распасться раствориться
заговорить с дождём
радугой отразиться
туманом осенним подняться в шёпот
зимой замолчать льдом.
Пойма 2.
Сурья невидимо бьётся в окна многоэтажек,
в крестное знаменье тесного храма в Печатниках.
Слитки золота падают в воду Москвы реки,
рифлёную неторопливым спасательным катером.
Фарфоровая, розовая луна, перечеркнута чайками.
Предвещая холодную ночь,
кувшинки и лотосы прячутся.
Смог городской вдоль горизонта выпячивается,
словно тьмы не хватает восточному берегу неба.
Гибнущие тополя, вязы засохшие,
словно чёрные молнии,
бьют из земли в зенит…
Это зима безлистная осеннему небу грозит,
неминуема, словно ожёг сетчатки,
если долго вглядываться,
в бездну электросварки,
на западном берегу реки,
где живут небесные лисы.
Лисий закат ослепляет меня…
Закрываю глаза и вдыхаю
ароматы дымящего вечера,
стиракс и манну города.
Гать
Седое пространство растаявшей ивовой рощи.
Пять фантомных обхватов убитого попусту вяза.
Кубатура разрушенных изб.
Подземное кладбище грядок.
Здесь выращивали капусту и прочие овощи.
Древняя гать под асфальтом
рвёт зыбкое тело отживших болот.
Тень торфяной воды, прячет прошедшие луны,
словно чернильница.
Там, где я трижды проваливался под лёд,
три железные девки.
скульптурная композиция без лица.
современный ржавый дизайн
Над кладбищем кораблей.
Над могилой затона.
Над призраком старых лоций.
Меловой причал.
Почва ластится,
оку в зеницу просится,
золотится спящим облаком утренним,
рыжими волосами девичьими,
зовёт окунуться в себя,
разверзается предо мной,
охристый дым – песочный туман,
хладные воды глинистые,
нерестящиеся известковые рыбы быстрые,
гранита прибой,
полон кварцевою шугой,
базальтовый ил,
до оливиновых жил,
до самой мантии огненной-
-каток тектонических плит,
под меловой горой,
с которой летел на санках,
на тонкий московский лёд.
Ясень.
Бросает руки ясень голый
сквозь холод мокрый дому в горло.
Вода корёжит бетон,
Взрыхляет опоры – хорды, вживляет корни.
Железо тает от кислорода
теряет форму.
Природа медлит - Господень Голем,
сжимает годы.
Обезображивает пейзажи
желейный трепет развоплощенья…
Леший складывает коллажи
тьмы, тени.
Помню страшную смерть болота,
в чреве помойки.
Окна бить ходил в новостройки,
чтоб никого там.
Дети жгли голубей,
кошек закапывали живьём.
Чёрный курган лысых покрышек,
был алтарём.
Кровью выхаживали кикимор,
юшкой из носа.
Сеяли в драке зубами своими
белое просо.
Прорастали из нас драконы,
рвали камень и прутья стали…
Стали ясеневыми руками
мятежной кроны…
Командор.
Ночная, железная бабочка «Мёртвая голова»,
трепещет на спинах быков,
топкое дно изнасиловавших,
разорвав луну на воде.
Дорожка серебренной крови – стыд Дианы,
словно Китежский храм новодел,
смотрит из чёрных глубин черепом на венце.
Река Темнояр тянет слово за словом,
так тянет жилы пинцет врача.
Здесь умирают лотосы,
время течёт вверх по клипсидре,
капля за каплей,
голова к голове,
набухает Лернейская гидра.
Открывают глаза Горгоновы волосы,
или листья ивы открыли звёздам прогал,
чьё отражение жалит меня?
Каменный гость – мемориал мотылька,
мост о четырёх берегах,
крест Диановой лани,
алтарь на моих костях
Confessio.
Наполняя собой
всё, до чего дотягивается взгляд,
исчезаешь, словно Тело и Кровь Господни,
(Святая трапеза)
в теле Господней Церкви…
Паства моя невесома, незрима, неосязаема:
Росомаха из дыма;
Стрижи черноплодной рябины,
В зелёном небе куста;
Змеящиеся зиккураты
Холодного фронта туч;
Нож человечества в гаснущем взоре огня.
Бумажный храм,
чернильный молебен,
исповедь аутиста.
Инклюзивная инквизиция,
Сам себе Торквемада,
Сам себе еретик,
потрескиваю поленом
на собственноручном костре.
Разгребаю золу,
Серебрится рыба в фольге.
Раздаю головешки картофелин,
За неименьем хлебов.
Водка, табак, соль.
Золото, ладан, смирна.