Вернувшись в курятник, петух не обнаружил и капитана Матрюкина, не считая двух кур, пропавших ранее. У старого петуха появилось много мыслей и подозрений.
«Не сбежали ли те две изменницы, состоя в сговоре с капитаном? Может и все остальные замыслили бежать? Нет, такое допустить нельзя», — мыслил он в темноте ночи.
Куры просидели в курятнике под домашним арестом целую неделю. Петух делал вид, что это в целях их собственной безопасности. На вопрос: «Где же капитан?», он ответил им: «Позорно бежал!». Больше куры вопросов не имели. Во дворе без кур было как-то скучно и пусто. Слишком уж тихо было. А жизнь шла своим чередом. Солнце всходило и садилось. Тучи собирались, падал мелкий дождик, и снова сияло солнце. Кроки сидел на крыше чердака, свесив ноги вниз. Ему нравилось быть высоко и смотреть далеко. Пятнуша чистила своё корыто. Пони завязывала свои уши бантом. Хрюля пел в пустую железную бочку, от этого его пение становилось ещё более нелепей. Ну не мог он отказаться от пения, его душа требовала песни. Куры иногда квохтали у себя в курятнике. У петуха же был один маршрут: курятник — погреб. Просто идиллия.
В конце огорода стоял лес из берёз и тополей. Прошло уже время тополям ронять свой пух. Носимый ветром, он, словно снег, кружился в воздухе, но весьма неприятно было, когда пух залетал в чей-нибудь нос. Кроки, разинув рот, любил разглядывать облака и напевать песенку о храбром еноте. Ужас, как Кроки любил лазать по крышам. Там он чувствовал себя безопасно. Правда после полудня крыша раскалялась от солнца так, что можно было чайник на ней греть, и тогда весь чердак превращался в баню. Кроки наливал в таз холодную водицу из колодца, засовывал туда свои лапы и сидел с высунутым языком, борясь с перегреванием организма. Тётка Эмма без конца таскала лейки с водой на свои клумбы, махала своей тяпкой и протяжно вздыхала. Лето неспешно катилось к своему завершению. Скоро, скоро сентябрь. В воздухе уже пахло осенью. Всё дышало тонко уловимой грустью увядания. Ночи становились длиннее и холоднее. Всю неделю куры исправно несли яйца, петух отдал свой долг крысе и решил завязать с картами. А ежели и захаживать к крысе, то исключительно ради душеполезных бесед. Петух поглядывал на Кроки, сидящего на крыше, и мечтал больно клюнуть его в нос, о чём поделился в доверительной беседе с псом. Тот убеждал его добрых три часа о необходимости прощать других со всем милосердием сердца. Петух обдумывал свою жизнь, свои в ней ошибки. Он думал о том, что его не прощали, а всегда наказывали. Доктрина прощения не укладывалась в петушиной голове. Стемнело. Ночь была тихая-тихая. Даже сверчки затихли. На темном небе ни облака. Высоко-высоко мерцали звёзды. Петух одиноко сидел, склонив голову вниз, на невысоком заборе. Он сидел и думал о разном. К нему пришло неожиданное понимание того, что его жизнь идёт к концу, а не началу. И что в жизни у него есть действительно ценного? Он стал стар, но не стал мудр. Какое-то внутреннее смущение и смятение сжимало его маленькое сердце. Хотелось кричать и плакать от бессилия что-либо изменить, а изменить хотелось бы многое. Беды и несчастья маленького петуха в большом мире. Никому о них неизвестно. Никому до них нет дела. Хорошее и плохое всегда идут рука об руку и приходят почти одновременно, но плохое почему-то скорее будет замечено, а хорошее придётся постараться найти. Нет худа без добра.
«Всю жизнь я ждал. Ждал когда же начнётся моя настоящая жизнь. Жизнь о которой я мечтал. Жизнь, которую я себе представлял, будучи жёлтым цыплёнком. Пока я ждал, ждал, моя жизнь и прошла незаметно, будто ничего и не было. Будто и не жил я вовсе, а видел сон. И был неблагодарен за то, что действительно было мне полезно, выбирая то, что могло погубить. Почему я не видел это раньше? Нет, нет в жизни справедливости. Всё в ней самообман», — думал петух, поглядывая на звёзды.
«Ты чего тут сидишь один? Шёл бы уже домой», — удивилась тётушка Эмма. Она проходила мимо, закончив заботы в палисаднике о своих цветах.
Петух, оглянувшись, грустно ответил: «Грущу».
«О чём это?»
«О потерянном».
«А что потерял?» — оживилась она.
«Время», — ответил он.
«Хм, вот странный», — хмыкнула тётушка Эмма и поскакала восвояси.
«Почему?» крутилось в его петушиной голове. Безответное «почему?». Ответить на чужое «почему?» бывает легко, а на своё собственное нет. Особенно, если оно возникает из самых глубинных недр сердца. До самого рассвета петух сидел на заборе один.
С рассветом он не прокукарекал, как это полагается любому порядочному петуху, а слетел с забора и поплёлся в курятник. Тобик, потягиваясь, выполз из конуры.
«Что ж это ты не будишь нас?» — спросил пёс петуха.
Петух тоскливо кукарекнул один раз и пошёл дальше.
«Вот странный какой он сегодня. Ладно, буду я вместо петуха», — подумал пёс и начал заливисто лаять, виляя хвостом.