Почти полгода они с Шурой жили в новой избе, а он всё никак не мог насытиться ощущением, которое охватывало его всякий раз, когда он возвращался с работы. Радость своего, сделанного своими руками, охватывала его уже тогда, когда он ступал очищенным об траву сапогом на первую ступеньку крыльца, и, заходя иногда к матери, он теперь удивлялся скрипучему приветствию родительского дома.
Туго сбитые белоснежные доски взмостья пружинили под его тяжёлым шагом, а из канавок сучков, заплывших жёлтой смолой, сочился хвойный запах, и Колька вдыхал его полной грудью, вспоминая всякий раз, как целовал счастливую жену в ворохе белой стружки...
Обхватывая ладонью подаренную на новоселье кованую ручку с завитком, открывал могучую дверь избы и шагал через порог, пригибая голову в низком проёме дверной окосячки. Свет потухающего дня ютился меж кругляков белого с прожилками окоринок сруба, скользил по домотканым половикам, что со слезой доставала Шуркина мать из большого сундука, вспоминая, как ткала эти половики ещё её бабушка на станке, который теперь стоял за ненадобностью в сеннике Шуркиного родительского дома.
Долгая лавка вдоль стены, что сбивал Шуркин отец, была пока единственным в доме сидением, и Колька, ступая голыми ногами поперёк дорожек половиков, подходил к окошку, садился на лавку и, выглядывал в палисадник, где одиноким прутиком стояла берёзка, посаженная в день новоселья. Колька, едва начали строить дом, заприметил эту берёзку возле каменки одного из дальних полей, и уже тогда решил, что место ей возле дома.
Он переводил взгляд вдаль, на дома напротив, что стояли по их улице, и размышлял о неизбежности того, что и их с Шуркой дом когда-то счернеет от времени, и от того сильнее хотел любить его сейчас. Чистый, с белой печкой, возле которой хлопотала сейчас жена, как обычно не заметившая его прихода. А ему нравилось так - придти тихонечко и смотреть, как она суетится, собирая ужин.
Располневшая после родов, Шурка стала напоминать его мать. Появилась в ней бабья стать и медлительность, не так ретиво она спорила с мужем, принимая в нём хозяина дома. Повзрослела. Четверых детишек тянула одна, почти не видя мужа, пропадавшего на работе, и Колька был благодарен ей за терпение. И за уют, которым она наполняла их новый дом. Шторки на окнах, салфеточки в буфете, расшитая скатёрка на комоде - каждый раз, входя в дом, он находил что-то новое. И пока не кончилось лето, Колька следил, чтобы в подаренной на новоселье вазе, что стояла на комоде, всегда были цветы.
Вот и сейчас он сжимал в руке букет сорванных по дороге ромашек и колокольчиков, оттягивая тот момент, когда поцелует жену и поутихнет в обыденности семейного вечера его непомерное счастье возвращения в свой дом.