Вторую ночь в заключении я провел уже в карантинном отделении СИЗО.
Здесь держат несколько дней, обычно три-четыре, но могут задержать и до пятнадцати, пока готовятся медицинские анализы и документы для оформления. Так как я попал сюда перед новогодними праздниками, оформлять документы было некому, пришлось ждать окончания каникул.
Карантин – это обычные камеры, практически такие же как и все остальные, только не обжитые из-за постоянной текучки. Две-три двухъярусные кровати, которые теперь называются шконками или шконарями (словом «нары» никто не пользуется, разве что исполнители шансона и ведущие на федеральных каналах), железный стол, намертво приваренный полу, который теперь будут называть не иначе как «дубок» – вот и весь окружающий меня нехитрый интерьер. Табуретов, стульев и вообще мебели, которую можно хоть как-то передвинуть нет, и теперь я не увижу её ещё больше года.
Из свидетельств наступившего 21-го века, эры победившего гуманизма – электрический чайник, да туалет, отгороженный теперь в отдельную комнату. Ну как комнату, дырка в полу, куда справляют нужду, просто отгорожена стенкой из тонкого пластика, типа ширмы. Говорю «теперь», потому что ещё несколькими годами ранее никакой пластиковой стенки не было, и (извините) срали практически там же где и ели, завешиваясь тряпкой, чтоб придать этому процессу хоть какую-то интимность.
И вот, сидя внутри на корточках, зная, что за тонкой перегородкой, в двух метрах от тебя, кто-то пытается уснуть, или читает книгу в полной тишине, забавно вспоминать, как когда-то стеснялся сходить в туалет в гостях.
Со времен «открытых» туалетов (дальняков) пошла интересная тюремная традиция, точнее даже правило, которому в той или иной степени следуют в каждой камере: перед тем как отправиться справлять нужду, человек должен убедиться, что никто в это время не ест, а если это не так, то обязательно должен предупредить о своих намерениях словами «не ешьте!» или «повремените!». За несоблюдение данного правила с человека могут спросить, причем не только с того, кто забыл сказать «не ешьте» (перед тем как справить нужду), но и с того, кто это предупреждение проигнорировал и продолжил есть. Рот такого человек считается грязным, и очистить его можно лишь съев кусок мыла, размер и сорт которого варьируется в зависимости от кровожадности сокамерников.
Абсурд, бред?
Добро пожаловать в тюрьму.
В камерах, где я побывал в последствии, по-разному относились к подобным архаичным традициям, от неукоснительного соблюдения, до практически полного пренебрежения.
Но вернёмся в карантинное отделение.
Сейчас, ретроспективно, я с уверенностью могу сказать, что с соседями по камере мне повезло, но тогда мне казалось, что хуже компании на Новый Год просто не существует. Такая вот небогатая у меня была фантазия, хотя, как я потом убедился, дело скорее было в недостаточном опыте.
Тогда уже я начал выводить одно из самых главных для меня тюремных правил:
если ты думаешь, что вокруг тебя все очень плохо, и кажется что хуже быть уже не может. Не спеши! вполне возможно, что скоро будет такой пиздец, что об этом «худшем» дне ты будешь вспоминать с теплом и ностальгией.
Весьма полезное правило, помогающее ценить то что имеешь, когда казалось бы не имеешь ничего.
Итак, нас было четверо, четверо бедолаг, умудрившихся попасть в СИЗО в канун нового года.
С одним я был уже знаком, это тот самый «нож-под-рукой» Гриша, двое других – пожилой Валера-белорус и, с трудом говорящий по-русски, узбек Коля.
Почему узбека звали Коля? Потому что его имя было настолько труднопроизносимо, что в итоге он согласился лучше быть Колей, чем тем кем мы его называли, в попытках выговорить его имя. Коля был кандидатом в мастера спорта по Дзюдо, успешным предпринимателем, владельцем люксового авто, покорителем женских сердец и патологическим лжецом.
Мне кажется, если бы Коля баллотировался в мэры города Пиздабольска, то у него были бы неплохие шансы.
Чисто тюремный феномен, в отсутствии какой-либо связи с внешним миром, некоторые люди начинают «выдумывать себя», рассказывать истории, которые явно не могли с ними произойти, присваивать себе вещи, которых у них явно не могло быть. Гелендвагены, фотомодели, бассейны, огнестрельное оружие, мамамия, чего я только не наслушался, не жизнь, а клип Снуп Дога. Ну а смотришь на человека: ну какой тебе Гелендваген, тебя посадили за ограбление бабушки! какой огнестрел, не смеши! какой бассейн, да тебя в сауну не пустят без медсправки, какие фотомодели, ты себя в зеркало видел? Коля очень плохо говорил по-русски, но это не сильно мешало ему беспрерывно и с упоением врать. Враньё хоть и было обильным, но весьма безобидным, и поначалу даже забавляло.
Валера-белорус. Ушлый мужик лет пятидесяти. Украл какую-то фигню на стройке где работал, быстренько продал её за копейки и пытался уехать в родной Гомель на поезде (естественно купив билет на свой паспорт), но что-то пошло не так…
Валера был для меня представителем новой категории тюремных людей, людей которые не стеснялись частичного или полного отсутствия передних зубов. Он любил улыбаться, смеяться запрокинув голову, ржать всей этой красной воронкой с коричневыми пнями зубов. Валера попросту не замечал этот свой изъян, точнее он знал, что половины зубов у него не хватает и даже шутил про это, но категорически не признавал в этом недостаток.
Ну нет зубов и нет, просто труднее жевать.
И в этом есть некая метафора, в дальнейшем я встречу ещё много «беззубых» людей, людей, которые не видят в этом какого-либо недостатка, которые в любом своем ментальном дефекте не замечают порока. Люди, которые с упоением рассказывают, как кого-то обманули, ограбили, забили до смерти, точно так же как мы бы рассказывали о субботней вечеринке или о коллеге-неудачнике.
Последние, что я слышал из этой оперы — это буквально недавно, один убийца, увидев как я играю с котёнком, признался, что с детства их ненавидит (ненавидит котят!! Понимаете?! Котят! этих милых маленький пушистых котиков!) и не может вспомнить даже примерную цифру скольких он убил различными способами… только здесь, в лагере, говорит, забил больше сотни.
И ладно, нравится ему убивать этих чертовых котят, хер с ним, ну такая вот патология у человека, особенность развития, кошачий Декстер, и это было бы пол беды (если ты не котенок, конечно), беда в том, что он это не пытается скрыть свой садизм, ему за это не стыдно… и он улыбается во все свои двенадцать зубов, смеётся, запрокинув голову…
Валера уже отбывал однажды срок за кражу в Белоруси, однако в России считается не судимым.
Почему я об этом говорю, потому что всех, кто уже отбывал срок, так называемых «второходов» держат отдельно от первоходов, то есть от нас, дабы они не могли пагубно влиять на новичков, навязывая воровские понятия и прочие премудрости тюремной жизни.
(На деле же, пагубно друг на друга влияют как раз первоходы, не всегда верно трактуя те же воровские понятия или элементарно их не зная, а более опытные второходы, содержащиеся на значительном удалении не всегда могут помочь советом или пресечь беспредел, которым частенько грешат новички).
Стоит сказать, что практически все постсоветское пространство с его разным административным и экономическим устройством, имеет одну и ту же тюремную культуру. Преступники Армении, Азербайджана, Украины, Грузии и многих других стран придерживаются одиной и той же воровской идеи, одних и тех же понятий. Поэтому, повторюсь, отсидев у себя на родине, эти «иностранцы» здесь, в России считаются первоходами, хотя по факту они ничем не отличаются от тех, кто отбывал наказание в России.
Как раз благодаря этому багу системы и опыту Валеры-белоруса, мы с первых дней узнали много тонкостей тюремной жизни, основы воровских понятий и самое главное – смогли наладить межкамерную связь, «дорогу».
По «дороге» нам первым делом прислали «маляву» (записку) примерно следующего содержания:
«Добрый вечер, Братцы! Тепло приветствуем Вас в Доме Нашем Общем. Отпишите состав вашей Хаты (ФИО, статья, откуда родом).
С искренним арестанским уважением и братским теплом. Братва х 253»
И вот тут мы подошли к главной теме, о которой я бы хотел рассказать в этот раз. Форма, в которой написана малява-записка, лексика, используемая в ней, весьма показательны, и, подвергнув их небольшому анализу, можно понять некоторые нетривиальные вещи, касающиеся тюремной субкультуры.
С момента задержания я превратился в человека второго сорта для полиции и вертухаев, человека, которому можно беспричинно грубить, простые бытовые просьбы которого можно игнорировать, которому впринципе можно не сострадать и не сочувствовать.
Преступник.
И тут я попадаю в Дом Наш Общий (Д.Н.О. – общепринятое название тюрьмы/СИЗО/централа среди заключенных), где меня называют не иначе как братом и обращаются ко мне с «искренним уважением» и даже «братским теплом»!
Понимаете?
Сумасшедший контраст.
Более того, как только мы отписали в ответной маляве состав хаты, нам тут же прислали чай, сигареты и сахар.
Просто так.
Тогда как сутки до этого я безрезультатно просил людей в форме купить мне за мои же деньги еды и сигарет.
Я с нетерпением ждал, когда же из карантина нас распределят в постоянные камеры, где я встречу всех этих братьев, которые так тепло и искренне меня тут приветствовали!
Нет, конечно, я не был настолько наивен, чтоб думать так по-настоящему, но то впечатление, которое пытались создать этим нарочито гостеприимным отношением, в любом случае подкупало, и могу себе представить, какое действие оно могло возыметь на неокрепшие умы.
Брат, братан, братуха, братка, братец, братишка, родной! – так арестанты обращаются друг к другу в публичном общении.
У многих из них нет настоящих родных, детский дом с давних пор надёжный поставщик преступников, а тут в тюрьме такая большая семья, братство.
Примерно так это все должно работать.
Такой пиетет в общении нечасто встретишь у действительно близких друг другу людей, а тут он норма общения незнакомцев. Это ведь удивительная по сути вещь, и это совсем не то чего ты ждёшь от тюремных обитателей, преступников, изгоев общества, никакой тебе грубости, никакой обсценной лексики. Более того, мат вообще не приветствуется, и за его неосторожное употребление можно запросто отхватить по башке.
Уважительное общение – не просто правило для уменьшения конфликтных ситуаций, оно ещё служит серьезным сближающим фактором для арестантов, в частности, в противовес хамству людей в форме.
И ещё немного о тюремном речевом этикете на примере.
В начале разговора, перед тем как перейти к сути беседы, у тебя всегда поинтересуются о твоих делах, обстановке в хате, здоровье родных и близких. Интересуют ли действительно собеседника твои дела и здоровье родных?
Вряд ли.
Лицемерие или простой речевой ритуал?
Я вижу всё-таки больше ритуал, нежели лицемерие.
Типичный разговор незнакомых людей в тюрьме (через окно или по телефону):
– здарова, братуха! / салам алейкум!
– здарова, братан! /алейкум ассалам!
– как ты? как здоровье?
– нормально, пойдет, сам как?
– тоже нормально. как в хате?
– все на должном. у вас как?
– нормально, пойдет.
– (опционально) как родные и близкие?
– ….. (самое ужасное, когда кто-то начинает развернуто отвечать на этот дежурный по сути вопрос)….
И только после всего этого:
– братуха, если есть возможность, не в ущерб себе и хате, тусаните курева, по-братски.
Уже скоро это начало здорово бесить, когда ты знаешь, когда вы оба знаете, что в конце у тебя будут просто просить сигареты или чай, но вы вынуждены пробираться через дебри этих не нужных и ничего не значащих фраз.
Нет, серьёзно, какой смысл отвечать на вопрос «как твое здоровье», если единственный по-настоящему интересующий собеседника вопрос будет задан в конце и он совсем не про твое самочувствие.
И вот этот сумбур, думаю, всё-таки даёт некоторое представление о том хаосе, который творился в моей голове в первые дни в карантинном отделении. Незатыкающийся узбек Коля, добряк Гриша — любитель ходить с голым торсом, Валера, курящий за троих общие сигареты, мои попытки успокоиться и проанализировать ту жуткую какофонию людей, событий и смыслов, в которую меня окунули – все это занимало практически все мое внимание, я старался думать о чем угодно, только не о том, что я, по всей видимости, тут надолго.
Stay tuned…