Как же возможно, когда аналитик полагает, что он или она понимает что-то, различить полезное открытие в речи и сверхценную идею, которую потом пациента заставляют принять. Пример использованием аналитиком сверхценной идеи может помочь нам разобраться с этим.
Пациент, мистер L, чрезмерно обсессивный мужчина, заполнивший многие сеансы доскональным рассмотрением способов, которыми жена его попрекала и разносила за различные жизненные и брачные неудачи. Однажды, он начал описывать, как подвергся нападкам за импульсивную покупку костюма. Особенно, он подвергся критике за то, что не взял жену с собой, что, как он объяснил, было из-за последнего дня распродажи, из-за чего он не мог спланировать время, в которое они с ней бы пересеклись.
Я дал интерпретацию, что для него было очень трудно ожидать, и импульсивное действие помогло ему избегнуть ожидания.
Он спросил, сказал ли я «пробуждать» или «ожидать»? Я отметил эту ослышку и продолжил свои предположения, что озабоченность нападками и преследованием жены давала ему, чем занять голову, пока он ожидал. Я добавил, что было что-то анальное в том, как он контролировал свои объекты во время ожидания, и я связал это с его озабоченностью деньгами.
Пациент ответил, описав происшествие, случившееся несколькими днями ранее, когда он ждал жену наверху в театре. Он был уверен, что она опоздает, и сомневался, придет ли она вообще после её утреннего гнева на него, но оказалось, что она уже ждала его внизу, в баре.
Мне уже стало неловко за интерпретацию. Во-первых, ему нужно было спросить, было ли там «пробуждать» или «ожидать», тогда как, вероятно, не это было у него на уме; во-вторых, это звучало теоретизированно и насильственно, особенно, моя отсылка к анальности безо всякого действительного анального материала, и, наконец, я понимал, что я читал интересную для меня книгу, в которой детально обсуждалось ожидание.
Я произнёс: «Думаю, вы комментируете мою интерпретацию. Похожу, что вы чувствуете, что мы в разных местах. Моя интерпретация не затронула вас, и возможно, вы почувствовали, что это было нечто, чем я был озабочен, и поэтому у вас она вызывает недоверие».
Пациент ответил, что он не был уверен, и что он думал, что я метил в значимую область. Конечно, для него серьезной трудностью являлось ожидание, но также были большие проблемы в приступлении к делу.
Я был крайне неуверен в том, удалось ли установить плодотворный контакт или нет, и меня мало убеждал его интерес к вопросу ожидания, который мог показывать его желание успокоить и умиротворить меня так же, как он обычно это делал с женой.
На следующий день он начал с того, что хотел вернуться к теме ожидания, и начал детализованно описывать свои способы получения удовлетворения от ожидания. Он сказал, что его искушало откладывание и избегание деятельности, как если бы он был соблазнён искусительницей, неким женским эквивалентом Даймона Благоразумия. Он связал это с водой и Венецией, которую недавно описывал в связи с темой разных граней привлекательности смерти. Было что-то особенное в строениях, поднимающихся из воды и в путешествии, подобном ожиданию попасть в здания. Ожидание также походило на пребывание в теплой ванне, которое ему нравилось. Жена критиковала его за засыпание в ванной, но после длительного дня он был напряжён, и обнаружил, что напряжение постепенно переходит в тёплую воду.
После паузы он сказал: «Я правильно уловил значение?». Затем, он предположил, что удовлетворение от цепляние за время похоже на удерживание денег, и предположил, что оба крайне анальны. Возможно, он сдерживает вещи. Были трудности в офисе, вырастающие из того факта, что он мог писать короткие статьи; но большие, в областях, которые ему в самом деле были интересны, откладывались, поскольку он продолжал собирать материал и идеи.
Я предположил, что пациент всё ещё не был уверен, на том ли я месте, когда я поднял вопрос ожидания предыдущего дня. Теперь в этом было трудно разобраться, поскольку он уловил мою идею. Он, кажется, держался за неё, как за линию жизни (линии жизни были недавней темой), и было неясно, соответствовало ли это чему-то, что происходило с ним или искренне его интересовало.
Пациент произнёс: «Имеет ли это значение, если это что-то, в чём мне нужно разобраться? Тем не менее, есть опасность. Это напоминает мне о том, как я вижу структуру в случайном наборе событий. Если структура проявилась, очень трудно прекратить её видеть, даже если её там нет. Анализ может быть подобен этому».
Я проинтерпретировал, что его искушало держаться за структуру, подобную линии жизни, которая помогала ему узнать, где он есть, и что он уцепился за меня, пытаясь удержаться за что-то в моём разуме. В таком случае, его не волновало, что это могла быть ложная структура.
Пациент продолжил мне рассказывать о существенной работе, которой он занимался, которая выводила на чистую воду и дискредитировала важных людей. Ему сказали, что спекуляции, которые он обнаружил, должны оставаться в тайне ещё четыре месяца, и лишь затем через скрытые источники ему предоставят информацию. Он начал выстраивать картину, складывая кусочки мозаики. «Это как в Греческом мифе» - сказал он. «Есть как бы пещера Алладина с нераскрытыми сокровищами внутри, и привратник, который меня не впустит. Но я их раскрыл». Он отчётливо торжествовал и продолжил говорить о своей тревоге разоблачить столь важных людей. После поддержки своего начальника он решился продолжить.
Я дал интерпретацию, что он почувствовал себя воодушевленным мной, чтобы проверить, где структура была ложной, и рискнуть отслеживать меня и разоблачить меня, если он заподозрит, что я представлял его интерпретациями, которые, по его мнению, могли быть подозрительными.
Он ответил, описывая нечестность его собственных методов расследования, которыми он успокаивал свидетелей, болтая с ними о чём-то очень для них интересном, и только в качестве отступления выспрашивал у них нужную информацию.
Я интерпретировал, что, возможно, взглянув назад, он чувствовал, что согласился разговаривать об ожидании, о Венеции и об анальных механизмах, потому что думал, что это интересует меня, в то время как ему на самом деле бы хотелось прояснить мой стиль работы, и в особенности, был ли он ложен или нет.
Он сказал, что не знает, что думать об этом вопросе. Раньше он говорил мне, что он подчеркнуто избегает читать о психоанализе или выяснять, писал ли я книги или статьи. Теперь он признал, что видел статью во французской газете о вновь вспыхивающих войнах среди французских психоаналитиков, и заинтересовался, проходят ли подобные войны в Лондоне. Он предположил, что я кляйнианец, но не знал, что это значит. Он проассоциировал это с интересом к детям, который, по его мнению, был достойным, но потом сказал, что он по-настоящему боится быть заключённым в психическую смирительную рубашку. Он описал математику, как науку, состоящую из плотно набитых разрозненных областей, так что если попадаешь в одну, то очень трудно из неё выбраться.
Материал указывает на факт, что я ввёл сверхценную идею, когда интерпретировал трудности пациента, как ожидание, и что он использовал мазохистический стиль мышления в помощь своему ожиданию. Возможно, эта тема была справедлива и значима, но в этом случае пациент ожидал другого. Предпочтительнее, чем настаивать, что это работа аналитика - понять и помочь ему - пациент хотел покинуть своё собственное психическое место и соединиться с аналитиком в его занятии. Так он понудил меня продолжить поставлять материал об ожидании и анальных механизмах, как бы подкрепляя мою интерпретацию. Прочие его ассоциации, однако, раскрыли отсутствие связей.