“Они ходили по Эривани, били себя цепями и приговаривали: “Шахсей-вахсей…”,- вспоминает 97-летняя долгожительница армянской столицы.
Входишь в квартиру Виктории Марьяновны БЕЛЬКЕВИЧ и будто бы попадаешь на душевное чаепитие… в дворянской семье XIX века. И разговоры здесь тихие, умные и интересные. Сухонькая, нежная, с глазами, полными жизнелюбия, женщина — волшебница слова.
И кто скажет, что ей недавно исполнилось 97, и родилась она при Керенском?! А Виктория Марьяновна с напускным игривым возмущением говорит: “Какое безобразие — дожить до таких лет!” Она рассказывает о Ереване начала двадцатого века, укладе жизни и внимательно следит, чтобы в моей чашке из тонкого белого фарфора был чай и периодически напоминает своему внуку Диме об этом. Дима, он же известный журналист Дмитрий ПИСАРЕНКО. Долгие годы был собкором НТВ в Армении, руководителем Северокавказского бюро НТВ, корреспондентом канала “Вести” (Россия 24).
Виктория Марьяновна — чистокровная литовка и дворянка по происхождению. “Папа и мама — литовцы, но литовцы старались говорить по-польски, почему-то литовский язык считался мужицким, мы с родителями разговаривали по-русски, а с ребятами, когда переехали в Армению, по-армянски”, — рассказывает моя собеседница, которая, несмотря на свое происхождение, никогда в Литве не жила. Ее родители, Марьян Викентиевич Белькевич и Софья Матвеевна Давидович, в 1903 году приехали в Тифлис по службе отца, который занимался банковским делом. “Я не знаю, жалованья хватало или нет, но во всяком случае у мамы была горничная и был человек, который топил печки, следил за порядком, — вспоминает Виктория Марьяновна. — В общем жили достаточно хорошо”. Ее родители пережили революцию, и для них это стало целой трагедией: все документы, подтверждающие их принадлежность к дворянскому роду, были уничтожены. Остался один документ — послужной список, где написано отцовское происхождение. Также возникли проблемы с работой — Марьян Викентиевич кроме своей банковской работы ничего не умел делать. И тогда он получил направления из своего банка сначала в Кутаиси, а затем в Ереван для укрепления банковской службы.
“Когда мы переехали в Ереван, город был заполнен беженцами, — делится яркими детскими впечатлениями Виктория Марьяновна. — В районе Гантар, где сейчас находится детский парк, располагался большой рынок, на котором торговали овощами, мясом, исключительно бараниной, тогда в Ереване ели только баранину, и никто не возмущался, не фыркал, ведь есть много блюд, которые хороши только с бараниной… Вот на этом рынке было скопление беженцев”.
Маленькую Викторию Ереван восхитил. Он был окружен садами, а в черте города каждый дом утопал в зелени. Абрикосы, персики… Дома армян были массивными, с высокими окнами, из благородного камня и не уступали домам нашего времени. А вот мусульмане ютились в глинобитных домишках. Район метро “Дружба” и улица Комитаса — здесь были сплошные сады… Потом начали строить новый город и вырубать деревья… “Ереванцы страдали, охали, но нужно было строиться, — вспоминает Виктория Марьяновна. — В Ереване после обеда всегда было очень ветрено, стояла сильная жара. Ветры давали прохладу, но вместе с тем раздражали, поднимая пыль и песок”.
Она с удовольствием вспоминает центральную Астафьевскую улицу (Абовяна), где были проложены трамвайные линии, которые ближе к послевоенному времени сняли. Ездили фаэтоны. Сверху донизу с обеих сторон улицы были прорыты канавы. Повсюду разносилось журчание, и детишки собирались и наблюдали за кружевами на воде. После шести вечера цвет ереванского общества выходил на Астафьевскую на вечерний променад. Мужчины группками прогуливались туда-сюда, ведя умные беседы. Поэты декламировали и обсуждали свои стихи в кафе. Шумная ребятня устраивала игры прямо на улице… А в Английском саду бегали мальчишки с кувшинами и кружечками и продавали воду. Именно этой странице в истории города Еревана посвящен памятник мальчику с кувшином.
Белькевичи жили на окраине города в съемном двухэтажном доме, с одной стороны которого был сад, а с другой — парадный вход, в районе Гнуни, и чтобы попасть в центральную часть города, нужно было нанимать фаэтон. Также передвигались на ишаках и верблюдах, чаще те, кто прибывал в столицу из провинции.
В этом районе в то время мирно сосуществовали армяне и азербайджанцы. Армяне, даже несмотря на резню 1905 года в Баку, не изменили доброго расположения к своим иноверным ереванским соседям. Азербайджанцы в своих садах растили розы, также славились их шелковица и орехи. Как рассказывает Виктория Марьяновна, однажды правительство Армении разрешило мусульманам справлять свой религиозный праздник Шахсей-вахсей — 10 Дней Скорби. На небольшой площади за домом Белькевичей стояла маленькая мечеть, к которой направлялось праздничное шествие. Женщины не участвовали в празднике, они сидели на заборах вместе с детьми, как птички, и наблюдали за ярким действом. Мужчины шли вереницей в белых шароварах, с кинжалами в руках. Они пели и били себя по лбу — капли крови падали на белый фартучек на оголенной груди. Другая группа шла им навстречу с цепями. Они били себя цепями и приговаривали: “Шахсей-вахсей… Шахсей-вахсей…” Лошади и верблюды, следовавшие за ними, были украшены цветами и пестрыми шарфами: как можно красочнее старались подать животных, на которых сидели мученики. Окровавленная толпа стекалась к площади. Тех, кто терял сознание, уводили в мечеть. В мечеть женщин не пускали, но они, осторожно крадучись, поднимались на второй этаж на зарешеченные и занавешенные балкончики, где тихо сидели, стараясь не выдать себя, слушали проповедь муллы и плакали. Внизу молились мужчины. Это было единственное время, когда мусульманские женщины могли видеть столько мужчин, в другие дни это был “харам”, кроме, конечно, базара, где они общались с торговцами.
Любимым местом был район Норка, который тогда считался загородным, там у родителей подруг Виктории были сады. В начале мая Норк утопал в цвету, а летом ребятишки плескались в канавах с водой. Виктория вспоминает, как они, шумной оравой, воровали орехи — молочные, в зеленой скорлупе, а потом родители не могли отмыть их руки, которые становились черными от йода.
А дома девчонки рассаживались по подоконникам, свешивая ноги, и горланили на всю округу: “Кажется, нам кажется, полно воды налито! Там девчонки ноги мыли, а мальчишки воду пили”. А в доме напротив на подоконнике сидели мальчишки и дружно, нараспев, отвечали задиристым девчонкам: “Пили, пили, не допили, всех девчонок утопили”.
“Когда мы переехали на улицу Налбандяна, рядом жила писательница Мариэтта Шагинян, — рассказывает Виктория Марьяновна. — Мы с ее дочкой Мирэль учились в одном классе. Когда Миля пришла к нам в класс, мы все ахнули, у нее за плечами был огромный красивый ранец, она открыла крышку и оттуда стала доставать интересные вещицы — наклейки, карандаши… Мы такого никогда не видели, потому что в Ереване не продавалось. Когда Миля утром собиралась в школу, ей в сумку клали хороший завтрак — бутерброд с икрой, одесской колбасой, сладкое… А по дороге в школу, едва отойдя от дома, девчонка раскрывала ранец и швыряла бутерброды собакам. До школы за нами всегда шла вереница собак. Обратно Миля и я снова шли в сопровождении собак”.
“Детство, связанное с природой, влияет на характер детей, — продолжает рассказ Виктория Марьяновна. — Когда мы жили в частном секторе, в каждом доме держали животных — кошек, собак. У нас жила черная собачка Негри с белым носиком и белыми лапками. Она не любила, когда кто-то приходил к нам домой. Нервничала. А если ей вообще не нравился гость, она могла и куснуть. Приезжие музыканты из Владивостока подарили нам кошку Сильви. У них было пять кошек. Но с выступлениями в Ереване не сложилось, и они решили вернуться, а Сильви должна была окотиться. Мы взяли в свой дом кошку в страхе, как же Негри отнесется. Но собака полюбила кошку. Когда Сильви окотилась, всех котят нянчила, охраняла и вылизывала Негри, когда та уходила по своим кошачьим делам”.
Сердце, оно бывает либо добрым, либо недобрым. Дети в семье Белькевичей — одна сестра и два брата — росли в любви друг к другу, к природе, к животным. Очень показателен пример, когда мама, Софья Матвеевна, взяла в дом на воспитание сиротку — в то время в армянской столице было много беспризорников. Девочка была ужасно худа, грязна, а вместо одежды на ней болтался холщовый мешок.
В то время в городе не было поликлиник, практиковали отдельные врачи, которые пользовались большим авторитетом и уважением. В основном это были врачи, получившие образование в Европе или Санкт-Петербурге. Это те армянские деятели науки и медицины, которые искренне хотели поднимать Армению, содействовать ее процветанию. “Тогда все знали имя доктора Кечека, знали, что Мелик-Адамян — специалист по сердцу, Погосян — детский врач, — вспоминает Виктория Марьяновна. — Отдельных кабинетов, фирм не было. Были имена!”
Виктория училась в институте на одном курсе с дочкой автора учебника по диагностике для мединститута академика Левона Оганесяна. Левон Андреевич начинал практику как лечащий врач. “Он ходил к пациентам по вызову пешком, со своим портфельчиком — не на машине, не на велосипеде, — рассказывает Виктория Марьяновна. — Когда я познакомилась с его дочкой — очень взбалмошной Идой, я стала бывать у них дома. У Левона Андреевича старший сын Костя был архитектором, членом Союза архитекторов и одним из авторов книги-исследования “Эребуни”, а младший сын Шурик сочинял музыку, и когда он решил написать “Пепо”, постоянно звучала одна и та же мелодия — Шурик просто насиловал рояль. Гым-гым… а дальше второго акта у него не получалось. Он работал в другом месте, чтобы содержать семью, но усиленно продолжал сочинять “Пепо”. У Левона Андреевича была помощница — дама в шляпе, похожая на тифлиску, которая везде его сопровождала. Он приходил с ней домой, и жена Левона Андреевича, Айко (Айкануш), обслуживала мадам и профессора. Дома говорили: “Профессор пришел”, “Профессор вышел”. Такими забавными были внуки профессора! У Левона Андреевича была привычка после работы заходить в магазин и что-нибудь покупать для детей. Однажды он купил чемоданчик с инструментами для подростков — пила, ножечки, плоскогубцы, молоток… Радостный, принес этот чемоданчик и подарил самому старшему внуку Адику. Незадолго до этого Оганесяны купили на стол большое стекло, радовались, что у академика наконец-то появился большой приличный стол и отдельный кабинет. Но через пятнадцать минут после того, как Адик получил подарок, стекло было разбито. Левон Андреевич терпимо отнесся к этому эксперименту любимого внука”.
“С первого класса я училась с Люсей Баевой, — продолжает свой рассказ Виктория Марьяновна. — Их семья приехала из Баку. Отец Люси Николай Георгиевич Баев был инженер-архитектор. Его проекты — здания банка, прокуратуры, МВД. Мы вместе с его дочкой прошли по жизни — в школе, институте. Николай Георгиевич был большим хохмачом. Однажды мы играли в куклы на балконе, взяли его соломенную шляпу и использовали как горшок для кукол, сняв с ободочка тулье. А Николай Георгиевич торопился на работу, зашел в комнату, схватил шляпу, надел, сел в фаэтон и поехал в КГБ. Приехал на встречу с министром, положил свою шляпу на стол, а когда прощался, цапнул не свою шляпу, а министерскую. Министр вскочил: “Нет, нет, Николай Георгиевич, оставьте мою шляпу, заберите свою!” Николай Георгиевич посмотрел на свою шляпу — верхушки нет. Они долго смеялись. Он любил всем рассказывать эту историю.
Пошли как-то Николай Георгиевич с супругой Женечкой в баню, которая располагалась тогда за школой имени Чаренца. В баню было два входа — мужской и женский. Выходя из дома, Баев взял не свою котомочку со сменной одеждой, а Женечкину. В итоге после купания, когда все одевались, Николай Георгиевич достал… лифчик и женские трусики. И этой историей он делился со всеми, и все покатывались со смеху, потому что из уст Баева это звучало очень смешно”.
Виктория Марьяновна дружески общалась с семьей ученого-археолога, востоковеда Бориса Пиотровского. Вообще в то время в Ереване было много не просто русских, а видных деятелей, которые работали на благо Армении.
Корни мужа Виктории Марьяновны — писателя Михаила Федоровича Овчинникова — с Урала, с казацкой станицы Сухтели. Родился он в 1915 году, но год рождения переправил в документах на 1913-й, чтобы раньше пойти работать. Так он и прожил всю жизнь на два года старше. В то смутное и беспокойное время, когда один из его братьев был в рядах Красной Армии, а другой у Колчака, Михаил беспризорничал. Правда, этот период в его жизни продлился недолго — мальчик вернулся домой. Увлечение кино, игра в театрах настолько его увлекли, что он уже ясно представлял свой жизненный путь. Тогда же он познакомился с фильмами Амо Бек-Назарова, который до этого прославился как режиссер немого кино. Картины произвели на мальчика огромное впечатление, тогда же сложился и образ Кавказа. Михаил еще не знал, что волею судьбы он окажется в Грузии, а потом в Армении, которой посвятит все свое творчество, будет служить искренне и преданно, называя ее своей родиной.
В 20-х годах Михаил стал участником первого слета пионеров в Москве, который проходил на стадионе “Динамо”. Своему внуку он рассказывал о встрече с Маяковским и Крупской на этом великом мероприятии того времени. Затем он работал на строительстве Московского метрополитена, скоро его призвали в армию в Тифлис. Он, как и многие тогда на Урале, полагал, что “на Кавказе живут одни грузинцы”. И вот их эшелон с молодыми бойцами как-то направили на маневры, дальше Тифлиса. Михаил вышел на полустанке и его поразили высокие синие горы на горизонте. “Что это?” — спросил он у дворника, подметавшего перрон. “Карастан, Армения — страна камней!” — ответил тот, махнув в сторону гор. Это первое, что он узнал об Армении… Находясь на срочной службе, Михаил писал в окружную газету. Как рассказывает его внук Дима, это были не просто статьи, а очерки художественного характера, зачастую с вымышленными героями. Благодаря творческой деятельности юношу выделяли в армии, а вскоре он стал актером тифлисского театра Закавказского военного округа Красной Армии. Когда пришло время демобилизации, Михаил задумался, куда же ему направиться. Когда он определился, что едет в Казахстан, произошел судьбоносный разговор с ведущим артистом театра — Владимиром Добровольским, который пригласил молодого человека в Ереван в составе первой группы актеров для Русского театра. Сейчас в Русском театре им.Станиславского выставлены фотографии Михаила Овчинникова и книга о Владимире Добровольском.
Отличие Еревана от Тифлиса он почувствовал сразу, сойдя с поезда. Взял поесть и стал искать свободное место. За одним из столиков сидели двое местных. Он поинтересовался: свободно? Незнакомцы вежливо отодвинули стул, пригласив присесть. Ему сразу же предложили вина. Он отказался. Незнакомцы наполнили свои стаканы, что-то пожелали друг другу, чокнулись и выпили. Второй раз уже не предложили… Наполнили стаканы, произнесли красивые слова и — до дна. Он уже стал сожалеть о своем отказе. И тут-то почувствовал первое отличие армян от грузин. Если бы это все происходило в Грузии, где он прослужил два года, то незнакомцы, получив отказ, сразу же забыли бы про повод своего застолья. Теперь бы их переполнял азарт, желание расположить к себе приезжего. Они бы со слезами на глазах упрашивали гостя не обижать их, не лишать удовольствия угостить, проявить гостеприимство. А в Армении все оказалось проще: хочешь — пожалуйста, не хочешь — ради Бога…
Актером в театре Станиславского Михаил проработал недолго. Его увлекала драматургия, и он начал писать пьесы. Во время Великой Отечественной служил в погранвойсках на границе с Турцией, что оказало большое влияние на его творчество — именно оттуда пошли сюжеты о пограничниках. В 1941 году по его сценарию сняли фильм “Первая кровь”. В 50-х годах в соавторстве написал пьесу “Дерзание”, которая удостоилась Сталинской премии.
Михаил, имея три класса церковно-приходской школы, отправился в Москву на Высшие литературные курсы. Учился вместе с Кайсыном Кулиевым и Расулом Гамзатовым. Он дружил с Мариэттой Шагинян, Арменом Джигарханяном, поэтами Юрием Серебряковым и Михаилом Дудиным, с актером Николаем Крючковым, писал в творческом тандеме с Яковом Волчеком…
В 50-е Овчинников увлекся темой Грибоедова, который посодействовал возвращению на родину потомков армян, угнанных в 17 веке Шахом Аббасом в Персию. Изучая архивы, Михаил обнаружил, что под командованием Паскевича, который взял штурмом Эриванскую крепость, служил некий граф Сухтелин. Это навело Михаила на мысль, что граф Сухтелин может иметь какое-то отношение к его родной уральской станице Сухтели. Пьеса “Изгнанники” была посвящена роли Грибоедова в жизни армян, затем вышла книга, основанная на этом же сюжете, “Особая миссия”.
Самое культовое произведение Овчинникова, по которому в 1958 году снят фильм, это “О чем шумит река”. В фильме играли Грачья Нерсисян и Давид Малян, Авет Аветян, Фрунзе Довлатян. Что интересно, в 1988 году прелюдией к митингам была мелодия из этого фильма.
Михаил Федорович был первым руководителем русскоязычной секции писателей при Союзе писателей. На эту должность его назначил Вардкес Петросян.
Ему шли письма и посылки со всего света. Зачастую письма писались на армянском. Армяне, разбросанные по всему свету, думали, что человек, настолько проникшийся историей и культурой Армении, просто не мог не знать армянский. Но Михаил, несмотря на то что жил Арменией, воспевал ее, владел только русским. Ну, конечно, кроме каких-то расхожих фраз на армянском.
А познакомилась юная Виктория со своим будущим мужем в доме Григория Орлова рядом с театром, где собирались сливки ереванского общества, а также гости — в тот период в Ереван приезжало много русских актеров. Михаил Федорович после спектакля часто заходил к Орловым. Виктория была слишком юна, все относились к ней трепетно и нежно. Михаил предложил прекрасной особе, так приглянувшейся ему, сначала прогуляться по Астафьевской улице, а потом — руку и сердце. А через год у них родилась дочка Татьяна. И началась война…
“Войну пережили трудно, — вспоминает Виктория Марьяновна. — Но вокруг были замечательные люди. С утра наша хозяйка уходила за добычей, как мы говорили. Она выстаивала очереди и к вечеру приходила нагруженной буханками хлеба. И хлоп нам на стол целую буханку бесплатно. А когда я была беременной, у меня не было даже кусочка материи для пеленок, эта женщина двенадцать часов выстояла в очереди, милиция разгоняла всех, но она все равно смогла добиться своего и получила рулон материала”.
Михаил Федорович работал в погранвойсках в качестве журналиста. Печатался в Армении и Грузии, заведовал библиотекой погранотряда, организовывал самодеятельность, писал для пограничников и хорошо знал пограничную службу. Старое поколение ереванцев помнит яркие публикации Михаила Овчинникова в “Литературной Армении”.
“Был голод, — рассказывает моя собеседница. — Но мы могли ходить в столовую для пограничников. Жены пограничников жили в специальном доме, где у нас была узкая комнатушка”. Пройдет много лет, прежде чем семья получит собственное жилье…
Виктория Марьяновна вспоминает, как американцы присылали тюки вторичного пользования и раздавали населению горячее какао. У Овчинниковых был голубой кувшинчик, с которым они ходили и получали свою долю. Вместо сахара раздавали сахарин — единственное сладкое, доступное людям.
Имя Виктории Марьяновны на устах многих ее учеников, которым она преподавала долгие годы в школе Чайковского. Среди них есть также известные деятели — Лейла Хачатрян, Нане Арутюнян, Сати Спивакова. “У нас в школе была небольшая самодеятельность, — с улыбкой рассказывает о своих учениках Виктория Марьяновна. — Лейла, племянница Арама Хачатуряна, играла жену чиновника. Она настолько влюбилась в актерскую деятельность, что после музыкальной десятилетки… пошла в театральное училище. Мы ставили спектакли, экспериментировали, меняли годы, сцены, это очень нравилось зрителям. Сати особенно не выделялась, но участвовала в миниатюрах, как мы говорили, в “скетчах”. Я не знаю, кто ее надоумил пойти по театральной стезе, ведь она была хорошей пианисткой. Потом Сати уехала в Москву, поступила в ГИТИС. Успешно закончила, сыграла в фильме “Ануш”…”
Много историй хранится в памяти этой прекрасной женщины! Звучат они как завораживающая сказка. И слушать Викторию Марьяновну одно наслаждение. И так щемит сердце, что в свое время не порасспрашивала, не дослушала своих родных бабушек-дедушек. И как же счастлив внук Дима, который по изящному жесту руки и взгляду понимает, чего желает его замечательная бабушка. И смотрит он на нее с любовью, иногда напоминая интересные моменты из жизни Белькевичей и Овчинниковых, которые Виктория Марьяновна пропустила…
Напоследок спрашиваю, бывала ли Виктория Марьяновна в Литве, не хотелось бы ей жить в более, казалось бы, благополучной стране. “В Литве я побывала лишь однажды, с экскурсией, — говорит моя собеседница. — Уже тогда Каунас, откуда родом родители, оставлял впечатление Европы. Все было непохожим на наше. Конечно, уровень жизни там был выше, но не было простоты общения. Я не почувствовала, что это моя родина. Родители не рассказали нам о наших корнях. Я искала свою фамилию — ничего не нашла. А Армения стала для меня домом”. А недавно Виктория Марьяновна получила письмо из администрации президента Литвы, в котором ей пожелали крепкого здоровья и долгих лет жизни. К письму прилагалась фотография президента с автографом. Она заняла почетное место в доме ереванской литовки с русским дворянским прошлым…
Елена ШУВАЕВА-ПЕТРОСЯН для газеты "Новое время"
(Виктория Марьяновна дожила до своего столетия, сохраняя жизнерадостность, любовь к людям и интерес ко всему происхоядщему, и несколько лет назад покинула этот мир, остыавив о себе саме добрые добрые и светлые воспоминания).