Одним летом мама подарила нам с сестрой соломенные шляпки с зелёными лентами. Шляпки были широкополые, а ленты — шелковые. Впервые в жизни я чувствовала, что принадлежу к прекрасной половине человечества. Всю дорогу до деревни мы щеголяли в шляпах: в метро, на электричке, на поезде и даже в автобусе.
Стоило нам только переступить порог деревенского дома, как мы оказались во власти сельских будней. Мы пасли коз, рвали иван-чай, поливали редиску и огурцы, лазали на чердак и забирались в подпол и да, да, все это в шляпках с шелковыми лентами.
Наступив в коровью лепешку, я первым же делом поправляла на голове соломенную шляпку, а уж затем только вытаскивала ногу из коричневой жижи. Что бы со мной не происходило, я знала, что я леди.
Так могло бы продолжаться целое лето, кабы я одним вечером не оставила свою шляпку с зелёной лентой на заборе. Коза по имени Зорька нашла, что вкус у моей шляпки ничем не хуже первосортной соломы.
Стоило мне только подобрать жалкие останки моего головного убора с земли, как моя внутренняя леди испарилась. Все оставшееся лето я провела в шкуре сорванца, ненавидя и любя соломенную шляпку целости и сохранности красовавшуюся на светлой голове моей сестры.
***
Собирался дождь. Небо было темным и пахло свежестью. Мы с сестрой шли через поле к дороге. В половине шестого по вторникам, четвергам и пятницам мимо нашей деревни проходило два автобуса: Юрьево и Василево.
Мы шли встречать родителей, если бы таковые решились навестить своих сосланных на север чад. Телефоном мы тогда не пользовались, ибо дорого, да и аппарат не в каждом доме. Так что мы шли наугад, надеясь, что родители с полными рюкзаками гостинцев на всех порах спешат к нам.
Шлепая босыми ногами по мокрой земле, я восторженно смотрела на низкое небо, где проигрывали молнии, и без умолку трещала: «Я так люблю дождь! Сильный ветер и грозное небо! Я люблю грозу!»
Сестра, пребывая в скверном расположении духа, на совершенно законном основании мне не верила. Не дойдя до дороги метров двадцать, мы спрятались в колючих кустах. Бабушка нам строго-настрого запретила высовываться: мало ли злых людей на белом свете.
И тут хлынул дождь. Он лил без остановки, шел стеной и лупил по ногам, голове без пощады.
Я ничего не видела дальше своего носа. Сидели мы так долго, должно быть, прошел уже не один автобус. Но мы не знали этого наверняка и, затаившись, как мышки, ждали. Мы вымокли до трусов и по очереди хлюпали носами. Было мокро, противно и очень хотелось домой, на печку. Сестра, убрав с лица налипшие волосы, весело спросила: «Ну что, всё ещё любишь дождь?» Пытаясь сохранить улыбку на мокром лице, я молчала.
