Я слабак. Это мне стало известно в семь лет, когда отец объяснил, что татуировка на его груди имеет вид не цифры восемь, а знака бесконечности. Сла-бак. Два слога, словно плевок в лицо. Большего я не достоин, потому что плачу, потому что не хочу верить.
В нашем мире нет понятия «государство». Оно кануло в лету, сейчас есть только Общество. Люди всей планеты в равных условиях: убей или погибни.
Отцу было двадцать восемь лет, когда я появился на свет. Маме было двадцать четыре. Ей и сейчас двадцать четыре, и всегда будет. Она не увидит, как я вырасту, как однажды в наш дом войдут люди в мундирах, чтобы задать мне самый главный вопрос. Наверное, это даже к лучшему. Ей не придется краснеть за сына, который уже приготовил свой трусливый ответ. Самый трусливый, какой только возможен.
В Обществе до совершеннолетия доживает не каждый. Но те, кому, с позволения сказать, посчастливилось, вместе с правом покупать алкоголь и сигареты, жениться и предаваться плотским утехам, получают право на убийство. От тебя требуется лишь назвать число, остальное случится само. Пятьдесят жизней – твой максимум. Меньше можно, больше – извини. Убивай и живи, сколько протянешь. Что ждет превысившего лимит, остается загадкой. Говорят, есть вещи страшнее смерти, страшнее потери близких, страшнее мук совести. Говорят, можно затеряться в лесах и жить до старости (никогда не видел стариков, только на картинках в учебниках истории).
Конечно, есть еще один вариант. «Тариф без границ». Убивать разрешено хоть каждого встречного-поперечного. Если успеешь, можешь вырезать все Общество, но в тридцать пять лет изволь стать игрушкой для жаждущих мщения сограждан. Шанс, что наступит следующий день, будет мал настолько, что можно не приглядываться. Загонят, как охотники дикого зверя, спустят с поводков истекающих слюной собак, будут наслаждаться паникой, а потом расправятся, фото на память сделают: вот, мол, завалили!
«Сколько выберешь, слабак? Что носом хлюпаешь? Ты уже убивал, вдовцом меня оставил, паршивец», - отец, пьяный, еле стоит на ногах. Сижу на краешке дивана, поджимаю босые ноги. Всегда думал, что у него лицензия на восемь смертей. Цифра не менялась, а значит, он еще не пользовался своим правом. Я надеялся, что папа как можно дольше будет беречь «свои» жизни, чтобы суметь защититься в нужный момент, чтобы прожить как можно дольше. Тогда я узнал, что он не протянет до завтрашнего вечера. С Днем Рождения, папа. Я нарисовал тебе кораблик. Завтра ты уплывешь на нем к маме, которую я, действительно, убил. Но я не хотел. Я просто родился.
Вытираю слезы, иду ставить чайник. Столько лет прошло, а перед глазами все еще стоит отец с восьмеркой-оборотнем на груди.
В одиночестве ем свой именинный торт, в кармане лежит подарок для самого себя. Разворачивать рано. Слышу шаги на лестнице и сердце начинает биться чаще. Входят без стука. Я и не запирал дверь, теперь это не обязательно. С шоколадным кремом на губах выхожу навстречу приставам. «Добрый день», - говорят. Внутренне смеюсь, но как-то невесело.
Вопроса не дожидаюсь. Почему-то ужасно не хочется слышать, как они холодно произнесут заготовленную на все случаи фразу. Одна смерть. Мне достаточно одной. Кожа вскипает, остается глубокий ожог. Официально приговорен. Официально совершеннолетний. Могу принимать подарки и поздравления.
Руку в карман. Достаю пистолет с веселым бантиком от медвежонка, которого когда-то вручил мне папа. Дуло упирается в еще пылающее клеймо. Там, за ним, в глубине грудной клетки замерло в тревожном ожидании сердце. Я слабак. Я готов отнять лишь одну жизнь. Щелчок.
Осечка застает меня врасплох. В эту секунду я должен был лежать мертвым, но вот же: стою, судорожно сглатываю, хоть в пересохшем рту ни капли слюны. Скрипнула половица, и что-то твердое ткнулось в затылок. Щелчок.
