Прошло только четыре месяца с того момента, как совершился суд над декабрьскими мятежниками. Прошло только два месяца, как Пушкина возвратили из Михайловского. Уже опубликованы первые материалы Следственной комиссии, и умные головы России начали осознавать глубину той бездны, в которую могли увлечь страну "тайные общества, заговоры, замыслы более или менее кровавые и безумные" (Пушкин А. С. Собр соч. в 10 томах — М, 1976, Т. 7, С. 307).
Пушкину эти вопросы очень близки. Не потому, что он сочувствовал мятежникам или был не согласен с ними. Из Михайловского Александр Сергеевич привёз одно из самых глубоких своих произведений — трагедию "Борис Годунов". Этот поразительный гений России нашёл в отечественной истории ситуацию, близкую той, что сложилась в конце 1825 года. Та же борьба за власть, тот же вопрос престолонаследия, те же смутьяны и — вот где прозорливое величие поэта — та же реакция простолюдинов: "Народ безмолвствует".
Материалы для трагедии Пушкин почерпнул из X и XI томов "Истории Государства Российского" Карамзина, которые только что вышли из печати. Зачитываясь событиями Смутного времени, Пушкин увидел связь времён настолько, что написал в письме В. А. Жуковскому: "Это свежо (дословно - это трепещуще), как вчерашняя газета". Про "Бориса Годунова" можно было сказать, что это была газета сегодняшняя.
Безусловно, Александр Сергеевич, даже находясь далеко от центра событий, думал о том, что назревало в обществе. Когда же он узнал о событиях декабря, об арестах, об участниках, о суде над мятежниками и казни пятерых главарей, то невольно вырвалось недоговоренное: "И я бы мог с ними, как шут..." Для меня в этих словах поэта содержится его приговор самому себе, и приговор прошлому — ушедшей, озорной до безумств, юности.
Вот поэтому-то и появилась такая небольшая, но очень ёмкая и глубокая по смыслу статья "О народном воспитании": Пушкин много думал об истоках событий 1825 года.
"В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребёнок окружён одними холопами, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести. Воспитание его ограничивается изучением двух или трёх иностранных языков и начальным основанием всех наук, преподаваемых каким-нибудь нанятым учителем. Воспитание в частных пансионах не многим лучше; здесь и там оно кончается на 16-летнем возрасте воспитанника".
Из всего вышеизложенного Пушкин сделал вывод жёсткий, который звучал как приказ: "Нечего колебаться: во что бы то ни стало должно подавить воспитание частное.
Надлежит всеми средствами умножить невыгоды, сопряжённые с оным (например, прибавить годы унтер-офицерства и первых гражданских чинов)" (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт., Т. 7., С. 357).
В данном вопросе Пушкин не был одинок. Ещё в 1808 году М. М. Сперанский — крупный государственный деятель в правительстве Александра I — в составленной записке "Настоящее положение дел и средства его исправления" писал о том, что потребности государственного управления не могут быть покрыты путём привлечения только дворянства, так как в массе своей они, получая домашнее образование, не имеют специальных познаний для управления государством, в эти годы (1810-е) треть российских государственных служащих имели домашнее образование. (Через 20 лет, при Императоре Николае, цифра уменьшилась до 5%.)
Сперанский указывал и на то, что с каждым годом этот недостаток в обучении дворян будет всё больше тормозить развитие общества.
В армии вопрос об образовании стоял ещё более остро.
Есть ещё один момент из "Записки" Пушкина, который в наши дни читается как сегодняшняя газета. Вот что он пишет: "Уничтожить экзамены. [...] Так как в России всё продажно, то и экзамен сделался новой отраслью промышленности для профессоров. Он походит на плохую заставу, в которую старые инвалиды пропускают за деньги тех, которые не умели проехать стороною" (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт., Т. 7., С. 357). Хочу уточнить, что во времена Пушкина, по Указу 1809 года об экзаменах на чин, карьера ставилась в зависимость от университетского диплома. Но только детям дворян разрешалось сразу сдавать экзамен на получение чина, не обучаясь при этом в учебном заведении.
Пушкин не был бы Пушкиным, если бы не оставался самим собой. Отправляя записку царю, впервые после нескольких лет опалы, он всё равно не упустил возможности заступиться за невиновного, не боясь навлечь на себя гнев Государя. Он нашёл не только предлог для заступничества, но и построил доказательства на этом факте. Читаем: "Что касается до воспитания заграничного, то запрещать его нет никакой надобности. Довольно будет опутать его одними невыгодами, сопряжёнными с воспитанием домашним, ибо 1-е, весьма немногие станут пользоваться сим позволением; 2-е, воспитание иностранных университетов, несмотря на все свои неудобства, не в пример для нас менее вредно воспитания патриархального. Мы видим, что Н. Тургенев, воспитывавшийся в Геттингенском университете, несмотря на свой политический фанатизм, отличался посреди буйных своих сообщников нравственностью и умеренностию — следствием просвещения истинного и положительных познаний" (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт., Т. 7., С. 358).
Вот так! Раньше родного брата — Александра Тургенева, раньше осторожно-дипломатичного Жуковского, "опальный" поэт написал царю о человеке, ещё только полгода назад признанном Верховным уголовным судом опасным государственным преступником.
В "Записке" также много советов, достойных внимания: "Должно обратить строгое внимание на рукописи, ходящие между воспитанниками. За найденную похабную рукопись положить тягчайшее наказание; за возмутительную — исключение из училища, но без дальнейшего гонения по службе: наказывать юношу или взрослого человека за вину отрока есть дело ужасное и, к несчастью, слишком у нас обыкновенное" (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт., Т. 7., С. 358).
Не зная содержания "Записки" А. А. Перовского, он невольно вступил с ним в полемику.
"Уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия. Не должно забывать, что они будут иметь право розги и палки над солдатом. Слишком жестокое воспитание делает из них палачей, а не начальников" (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт., Т. 7., С. 358-359).
Но, пожалуй, одной из больших бед народного образования Пушкин считал "чинопочитание".
"Чины сделались страстию русского народа. Того хотел Пётр Великий, того требовало тогдашнее состояние России. В других землях молодой человек кончает круг учения около 25 лет; у нас он торопится вступить как можно ранее в службу, ибо ему необходимо 30-ти лет быть полковником или коллежским советником" (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт., Т. 7., С. 356).
Прекрасной иллюстрацией может служить военная карьера одного из князей Оболенских ("Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.." — М., 1996. С. 492 ).
25 июня 1785 года Василию Петровичу Оболенскому присвоили чин прапорщика — 14 класс "Табели о рангах". Через девять дней он уже — подпоручик (13 класс "Табели о рангах"). Продвигаясь столь успешно, к 12 августа того же года — капитан (9 класс) — и всё это за полтора месяца службы.
Такая головокружительная военная карьера удивительна ещё и тем, что капитану князю Василию Петровичу Оболенскому было... пять лет. А поступило на службу это младенчески юное воинское дарование сержантом, в три года.
В 12 лет майора (8 класс "Табели о рангах") Василия Петровича уволили в отставку. К тридцати трём годам Оболенский получил чин генерал-майора (4 класс) и орден за... выслугу лет, перещеголяв Пушкина в его предсказаниях.
Действительно, посмотрите роспись государственных преступников. Михаил Нарышкин в 25 лет уже полковник Тарутинского пехотного полка. Но с ним более или менее понятно, так как только его отец имел 8275 душ крепостных крестьян в центральных губерниях России. А вот Александр Поджио не был так богат: всего каких-то 400 душ у матери. Тем не менее он в 27 лет вышел в отставку, тоже из армии, с чином подполковника. При этом следует заметить, что армейские чины по существовавшим законам имели старшинство на два чина меньше, чем гвардейские.
А вот следующие слова Пушкина о молодых людях такой карьеры я бы назвал ключевыми:
"Он входит в свет безо всяких основательных познаний, без всяких положительных правил: всякая мысль для него нова, всякая новость имеет на него влияние. Он не в состоянии ни поверить, ни возражать, он становится слепым приверженцем или жалким повторителем первого товарища, который захочет оказать над ним своё превосходство или сделать из него своё орудие" (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт., Т. 7., С. 356).
Так случилось с подавляющим большинством мятежников.