Последние строки
звучат эпитафией.
Взрыв.
Хлопок,
Будто кто-то
проткнул воздушный шарик.
Вагон раздулся,
треснули стекла,
двери свернулись
трубочкой.
Люди –
соленый попкорн
в дешевой микроволновке
от ВЕКО.
В жизни каждого
поставлена точка.
Мальчик
навсегда останется мальчиком,
как Питер Пен или Оливер Твист.
Женщина
без конечностей,
как Елена из ящика
или Венера палеолита.
Исус возвращается
на свое законное место,
чтобы разглядывать наши души
с печальных образов.
Роман о Романове
никогда не найдет
своего читателя.
Голова Аслана,
направляясь к надписи
«Не прислоняться»,
генерирует образы
гурий и райского сада.
Кощей вываливается из печки
и давит Бабе Яге
все ее пирожки с мясом.
Игорь кричит: «Оревуар!», –
когда его затылок
встречается с поручнем.
Владлена смеется, глядя
на смятую ногу.
Ей больше не больно,
этой ногой
она уже там, на Выставке,
и день умирает ярко,
пронзенный лучами
закатного солнца.
Сергей Есенин
поломал только ноготь.
Он размышляет об этом ногте
по завету Александра Сергеича.
Андрей вдруг
обоняет запах горелого мяса.
Иосиф Сталин
курит прозрачную трубку,
пряча в усах улыбку.
Бергштольц – не первый немец,
что сгинул в России,
и перед смертью он чует,
как русским духом пахнет.
Или немецким.
Человечина
отдает свининой.
Артур стал двухчастным:
как жил, раздвоившись,
так умер.
Взрывом Игната изъяло
из черной рясы –
и голым монах попал
в преисподнюю.
Ну и черт с ним,
его давний спутник.
Телефон Ирины –
осколки.
Жизнь ее конечна.
Сергея, к счастью, тут не было –
так он и спасся...
А я...
Прощаюсь, друзья!
Нелепые мысли
лезут мне в голову
перед тем, как опустится занавес.
Кто же все-таки написал
«Россияду» Хераскова?