Набралось у меня немало историй из гарнизонной жизни. Они чаще всего прикольные, иногда грустные немного, но, как и все армейские байки, дают возможность вспомнить, какими мы были когда-то.
А это хорошо.
Ну, поехали.
Заранее спасибо за поддержку, за ваши мнения, ну и всякие там шеры и репосты.
Ракетный щит и меч Родины обычно куют в весьма отдаленных от объектов цивилизации местах. Ну чисто из меркантильных соображений, ведь при ковке эти самые объекты можно с лёгкостью повредить, а значит самим же потом и придётся восстанавливать. А кому это надо.
Мы вот ковали щит и меч среди ровных как шеллак казахстанских степей, которые, как известно из курса географии, источниками воды не изобилуют. Например, у нас поблизости из водных объектов была лишь несудоходная речка Эмба, которая к концу июня имела обыкновение исчезать даже на политических картах. Ракетчикам, извините за уход от красной нити рассказа, это надоело и они соорудили вблизи военного городка плотину из остатков того, чем крепили ракетный щит. Ну и детишки ракетчиков получили, наконец, возможность купаться вопреки особенностям резко континентального климата.
Так вот водных объектов у нас в ракетном хозяйстве не было, как не было и военного или гражданского флота.
Зато моряки были.
Дело в том, что котлы в нашей котельной, которая, конечно же, весьма незыблемо стояла на твёрдой суше, были, видимо, той же системы, что и на некоторых боевых кораблях военно-морского флота. И чрезвычайно запутанная военная кадровая машина где-то щёлкала скрытой пружинкой и к нам в степи приезжала раз в несколько лет парочка совершенно охреневших от такого расклада их флотской судьбы лейтенантиков в морской форме, которых прямо с вокзала и засылали в сущий ад котельной. Оттуда они потом выныривали крайне редко, сверкая белыми зубами на подкопченных лицах.
Была, кстати, у них фишка. Форму свою морскую они не соглашались менять на нашу неромантичную ракетную ни за что. Чем приводили в бешенство нашего начвеща, который, чертыхаясь, выписывал для нашего глухого степного угла тельняшки и кремовые рубашки, терпя за это от старших коллег насмешки чрезвычайные.
Но в этот раз на задрипанном железнодорожном полустанке, открывающем всем желающим, имеющим специальный допуск, путь к кузнице ракетного щита Родины, поезд Москва-Андижон покинул не просто лейтенантик в кремовой рубашке и чёрной фуражке с крабом. Это был целый капитан. Точнее, капитан-лейтенант или, как на флоте говорят, кап-лей. Звали кап-лея Миша Пегов.
Удивительное дело, но практически одновременно с тем, как Миша, болтаясь в дырявом кунге дежурной машины как какашка в гальюне, въехал на территорию воинского гарнизона, все про него уже все знали. Я подозреваю, что источником информации были как раз те органы, которым по штату эту информацию положено беречь и охранять. То есть отдел кадров, особый отдел и прочие могущественные организации. А точнее не сами органы, конечно, а служащие в них машинистки и секретарши, они же жены и любовницы личного состава полигона.
Так вот говорил народ (а сам Миша на эту тему благоразумно помалкивал даже находясь в состоянии изумительно звенящего опьянения, которым он не пренебрегал), что кап-лей Миша Пегов не простой морячок в тельняшке, а сынок самого главного конструктора нашего самого большого ядернонесущего и ракетосокрушающего мегакрейсера то ли "Киев", то ли "Минск", хрен его разберёт. И поэтому суперблатной Миша вёл себе жизнь лёгкую и разгульную в славном городе Ленинграде, колыбели трёх революций, не особо парясь посещениями службы и карьерным ростом. Все у него шло само по себе, и посещать Миша предпочитал не боевые корабли, а исключительно красивых женщин. Потому что кобель он был первостатейный, а золотые звёздочки на погонах и кортик этому лишь способствовали.
И длилось бы все это великолепие у Миши бесконечно, но однажды занёс его... кгхм... ну скажем, воинский долг не туда, куда можно. Короче говоря, Мишу в интересной позиции с прекрасной девушкой застал папа этой девушки. Обычное дело, скажете вы и подтвердит кап-лей Пегов.
Но вот только папа девушки оказался по чинам покруче даже страшно секретного Мишиного папы. И Мишин торпедный катер напоролся на мину. Почти невозможно себе такое представить, но даже всей мощи связей и влияния главного конструктора самого большого ядерного крейсера хватило только на то, чтобы Мишу из Питера вышибли в ебеня не в 24 часа, как орал папа рыдающей девушки, а в течение трёх суток. Кунфу папы девушки оказалось сильнее кунфу папы Миши. Кит налез на слона и победил.
Так у нас в зачумлённой офицерской общаге появился капитан-лейтенант Балтийского флота Михаил Пегов, прибывший, как он не стесняясь ни секунды , заявил начальнику отдела кадров "к вам для отбытия ссылки". И немедленно принялся бухать, даже и не думая ходить на службу. Так как был твёрдо уверен, что его папа все очень быстро устроит.
Да, кстати, если вы ждёте от этого рассказика сюжета, кульминации и развязки, то их не будет. Просто с Мишей Пеговым связаны несколько воспоминаний, которые я тут и излагаю. Только и всего.
В искусстве употребления горячительных напитков, традиционно находящемся на высоком уровне у российского славного офицерства, кап-лей Пегов был большой специалист. И обладал в нем одной уникальной способностью, наличие которой, как известно, всегда позволяет отличить истинного мастера от ремесленника.
Ветераны подтвердят, что в ходе Суровой Мужской Пьянки (СМП) иногда происходит удаление ее участников. По естественным, так сказать, причинам. Отходят в объятья Морфея участники. Ну так вот Миша, когда с ним такая красная карточка приключалась, из игры умудрялся не выходить. Он, черт многоопытный, зная себя, старался занимать за столом с закусками и яствами такое положение, что в случае наступления оказии ему можно было просто откинуться назад на кровать или кресло.
А вот дальше наступало удивительное.
СМП могла идти своим чередом сколь угодно долго, но всякий раз, когда хрустальные фужеры или солдатские кружки наполнялись божественной влагой, мирно и давно сопящий морской офицер Пегов прекращал сопение и широко открывал рот. Не открывая глаз. Молча и продолжая спать. Экспериментально было установлено, что таким образом Миша требовал продолжения банкета. Всегда. Без пропусков. Вы такое когда-нибудь видели? Я нет.
На этом кратковременный возврат Миши в игру не прекращался, но мне необходимо сделать небольшое отступление.
В одной комнате с Пеговым жили два двухгодичника. Если кто не знает, то двухгодичниками в Советской армии называли офицеров, которых в звании лейтенанта призывали на службу после окончания ими гражданского вуза, не отягощенного военной кафедрой.
Так вот с Мишей жили два двухгодичника из Литвы (тогда это была заштатная Литовская ССР), Йонас и Альгис, если не ошибаюсь. Выпускники даже не столичного вильнюсского, а, по-моему, Каунасского политехнического института, два медлительных, очень добрых и весёлых провинциальных паренька, прямо вот классические литовцы, не очень хорошо говорящие по русски даже в те махровые советские времена.
Родители у них жили на самых настоящих традиционных литовских хуторах и слали сыновьям просто сказочные посылки. Которые добряки Йонас и Альгис сразу выкладывали в общий доступ. Господи, какое там было сало! Розоватое, с мягкой ароматной шкуркой, с несколькими мясными прожилками именно той толщины, которая позволяла ощутить блаженство. А сыр? Выдержкой 18 месяцев, терпко-солёный, залитый настоящим пчелиным воском. Ещё там был окорок, коричневатый, копченый на можжевеловых опилках, вкусный, как запретный плод. Была каунасская водка в длинных бутылках, которую за это называли "Сабонис" по фамилии знаменитого в те времена литовского баскетболиста ростом 220 сантиметров.
Короче, сказка это была, а не посылки, скажу я вам. До сих пор люблю Литву и вполне вероятно, что именно за те посылки.
Но я отвлёкся. Миша очень дружил с прибалтами. Ну вот как-то они сразу нашли общий язык, хотя литовцы так бухать, как Миша, не умели. И именно поэтому, зная об их дружбе, мы всегда с изумлением наблюдали, как ссыльный моряк Пегов порой устраивал по пьянке соседям разносы. Для понимания напомню, что дело происходило во вполне себе жизнеспособном СССР с его дружбой народов и пролетарским интернационализмом.
Так вот крепко пьяный Миша Пегов, повинуясь, видимо, каким-то внутренним демонам, вставал посредине комнаты и орал, обращаясь к мирно улыбающимся привычным Йонасу и Альгису. "Хуторяне, бл...ь! - орал ссыльный кап-лей. - Хуле бы вы там делали в своём гнилом лесу, если б не мы? Мы вам все построили там! Завод этот... как его, бл..ь... ВЭФ, во. Или РАФ, один х..й!"
"Это в Латвии, Миша", - дружелюбно поправляли имперца Йонас и Альгис. "Молчать, хуторяне, когда с вами великий русский народ разговаривает!!!", - свирипел окончательно Миша и требовал немедленно налить ему литовского "Сабониса", чтобы закусить его домашней хуторской литовской колбасой.
Ну и продолжал потом в том же духе. Откуда у него все это было, бог весть. Тогда мы все (а каких только национальностей там, в общаге, не было) дружно над Мишиными эскападами ржали и национализмом их не считали. Теперь-то все стало по-другому видеться.
Ну а возвращаясь к Мишиному профессиональному умению не выходить из пьянки скажу, что бесчувственный, но все чуящий Миша, проглотив влитую в его раскрытую пасть водку, сразу повторно открывал рот. Потому что знал, что рядом всегда его верные друзья. И всегда именно Йонас или Альгис, добродушно улыбаясь, бросали в пеговский имперский русский рот кусочек националистического литовского сала или колбасы. Чтоб он закусил все-таки.
Когда закончилась Мишина ссылка или срок службы хуторян, я уж теперь не помню, что произошло раньше, расставались эти трое прям как перед полётом в другую Галактику. Очень они крепко подружились, да.
Интересно, встречались потом или нет?
СССР ведь через пару лет кончился.