Под ветхий шорох осени-калеки, где дряхлость рощ прикрыта желтизною, я подымаю горестные веки, и мой Господь встаёт перед мною. Глухих часов медлительные слёзы, кармин листвы и золото заката. Осенний Бог забыл псалмы и грозы, в его глазах смятенье и утрата. И мнится мне, что Тот, в огне и громе, воспетый слепо, с опьяненьем страсти, едва ли есть; да есть ли кто-то, кроме того, кто сам нуждается в участьи! Поблекли щеки, руки ослабели, а в сердце — рощей стонет непогода, туманный взгляд не достигает цели, и нас Ему не видно с небосвода. И я из человеческого ада иду к Нему с молитвой небывалой: — Верь, Отче наш, нам ничего не надо, наш всемогущий, хрупкий и усталый! (Перевод Н.Ю. Ванханен)
Под ветхий шорох осени-калеки,
где дряхлость рощ прикрыта желтизною,
я подымаю горестные веки,
и мой Господь встаёт перед мною.
Глухих часов медлительные слёзы,
кармин листвы и золото заката.
Осенний Бог забыл псалмы и грозы,
в его глазах смятенье и утрата.
И мнится мне, что Тот, в огне и громе,
воспетый слепо, с опьяненьем страсти,
едва ли есть; да есть ли кто-то, кроме
того, кто сам нуждается в участьи!
Поблекли щеки, руки ослабели,
а в сердце — рощей стонет непогода,
туманный взгляд не достигает цели,
и нас Ему не видно с небосвода.
И я из человеческого ада
иду к Нему с молитвой небывалой:
— Верь, Отче наш, нам ничего не надо,
наш всемогущий, хрупкий и усталый!
(Перевод Н.Ю. Ванханен)