Хотя контора Теплоэнерго находилась на Кировском проспекте Петроградской стороны, сам учебный центр располагался возле площади Мира (ныне Сенной) на Гражданской улице (теперь она снова стала Мещанской). Занятия проходили в пыльной комнате по соседству с центральной районной котельной. Явственно помню картину - инвалид на скрипучей ноге стоит возле доски, глядит на учащихся живым и стеклянным глазами, приказывает, почти кричит хрипом, будто поднимает в атаку:
— За-пи-сы-вай-те! Вещества бывают — жидкие! твердые! газообразные!
Мы проходили курс физики за пятый класс средней школы. Никто, конечно же, не записывал. Курсанты состояли из трех основных и разнородных элементов, или, точнее, каст. Избранную публику представляла богема – она во время занятий изучала трактаты из индийских верований. Кто-то шуршал машинописными листами со стихами загубленного советской властью Гумилева. Или Роальда Мандельштама. Среди избранных курсантов лидировал поэт Аркадий Драгомощенко. “Задиристый друг Гуттенберга!” — так его называли. Я несправедливо подкалывал его, говоря, будто он уже напечатал два четверостишия в Париже и одно в многотиражной газете Механического завода. Училась в группе и бывшая балерина, являвшаяся на занятия в беличьем чуть потертом манто. Ее сопровождал гражданский муж — теперь режиссер “Интерьерного театра” Коля Беляк. Тут же витал в облаках Родион – это уже из окружения «Аквариума». Избранную публику разбавляли старушки и пассионарные девицы из провинции.
Бабушки-курсанты постоянно вязали шапочки. Эти бабушки хотели стать операторами и вязать во время дежурств шапочки многочисленным внукам. Третью касту учеников составляли девицы из провинции. Они бились за место под ленинградским солнцем ни на жизнь, а на смерть. Получаемая профессия давала шанс получить комнату и переехать в нее из рабочего общежития.
Только балерина записывала лекции! Она сидела встревоженная, терла виски и все повторяла шепотом:
— Не понимаю. Тумблер?
— А что тут понимать! — шепотом же возмущался режиссер, а балерина продолжала, как сомнамбула:
— Нет, не понимаю. Не понимаю совсем.
После она ушла с курсов вместе с режиссером — не помогли записи и балетная старательность.
Наискосок от курсов находился дом из «Преступления и наказания». Кажется, именно там студент Раскольников грохнул старуху-процентщицу.
Во время обучения платили стипендию. К маю 1981-го мы курсы закончили. И на Гороховой улице в торжественной обстановке нам вручили корочки операторов. Одна из старушек пригласила в гости на котлетки. А приятельница Аркадия Драгомощенко потащила нескольких дипломированных специалистов в гости. То есть, я всех повез на отцовских «Жигулях». У этой приятельницы, помню, была загипсована сломанная нога. Она ее высунула в окно машины. Именно тогда я впервые пил вино с обезьяной. Точнее сказать, первый и последний раз. Даже не пил, а пригублял, как человек за рулем. Загипсованная приятельница поэта сразу предупредила – в квартире живет мартышка средних лет, мартын. Приезжаем. Поднимаемся. Запах в комнате стоит специфический. Пока народ готовит снедь на кухне, я вхожу в комнату, приветствую мартына и сажусь за пианино. Беру пару аккордов. На третьем мартын бросает в меня кружку. Ему такая игра не нравится. После сидим компанией за столом и выпиваем в честь окончания курсов.
- А обезьяне можно налить? - спрашиваю.
- Налей, - отвечает хозяйка.
Протягиваю примату стаканчик. Мартын гримасничает, но берет и выпивает.
- А закурить ему?
- Можно.
Мартын выхватывает из руки “беломорину” и съедает.
Через некоторое время предлагаю обезьяне еще стаканчик. Мартын берет, нюхает и отказывается. Обезьяна меру знает. Я вот люди часто пьют безмерно и без разбору.
Писательская публика начала восьмидесятых в этом сомнительном виде человеческой деятельности вполне отличилась.
После обезьяны везу компанию к старушке на котлетки. Находим дом и квартиру на Петроградской стороне. Нам открывают, впускают. Прихожая и комната как музей – на стенах в золотых рамах, если не малые, так уж средние голландцы. За столом два пожилых хряка и «старушка», разодетая в пух и прах. Из кухни служанка приносит те самые котлетки на антикварном блюде.
Разговор как-то не складывается.
Хряки на нас зыркают. Когда возникает вопрос про коллекцию на стенах, то один из хозяев довольно объясняет: «Немцы нас в войну пограбили, ну и мы их чуть-чуть!» Он был каким-то снабженцем в погонах.
Продолжение тут
- Предыдущая глава
- Спасибо, что дочитали до конца! Если тебе, читатель, нравится, жми палец вверх, делись с друзьями и подписывайся на мой канал!