У него не один десяток самого высокого уровня наград и мировое признание. Увидеть спектакль с участием Цискаридзе считается престижным для зрителей самых элитных кругов. О нем снимают фильмы, телепередачи. Звезда! Порой его даже называют избранным.
- Да нет же, я самый обыкновенный человек. Как поется в песне Пугачевой: "Так же, как все, как все, как все, я по земле хожу". Просто моя профессия немножко красивее выглядит, нежели другие. Быть артистом, действительно, достаточно приятно. Изнанку театра я никогда не видел, потому что семья у меня не театральная абсолютно, как, скажем, у Илзе и Андриса Лиепы. Но театром грезил с детства. Избранный — не избранный: Мне приятно, конечно, что это говорят. Будет еще приятнее и к тому же подтвердит этот тезис, если обо мне не перестанут говорить, даже когда я прекращу свою творческую деятельность. Значит, что-то я сделал удачнее, заметнее, чем многие другие, чем и запомнился. Успех сопутствует многим людям, но мало у кого он остается надолго. Я к этому отношусь философски и не зацикливаюсь на своей "избранности".
- Что случилось, когда вы столкнулись с театральной изнанкой?
- Она отвратительна! Абсолютно чудовищная вещь! Я попал в Большой театр, а там в этом смысле самые жуткие условия. При том, что для меня это место самое лучшее, что может быть на земле. Ей-богу, не знаю, захотел бы я заниматься этой профессией, имей заранее представление об этой изнанке. Но я никому не верил, был настроен романтично. Как в стихах: "И вдруг прыжок, и вдруг летит, летит, как пух:" Уверен: дети, которые идут в балет, думают точно так же.
- Так вам не удалось избежать этого жернова?
- Конечно! Он до сих пор меня мелет. Балет — тяжелая работа. Пенсию в 38 лет просто так не дают. Это было решено еще советским правительством: шахтеры, космонавты и артисты балета рано становятся пенсионерами. Но во всем, что я делаю, я пытаюсь сохранить человеческое лицо. Не ощущаю на себе никакой избранности, никакой особости, никакой миссии. Терпеть не могу артистов, которые не выходят из роли даже за пределами сцены, которые держат позу. Они мне неприятны. У меня мама была очень реальным человеком, она мне вообще не разрешала себя по-другому вести. Я просто люблю то, чем занимаюсь. Стараюсь честно это делать. Насколько могу, настолько буду работать, получая от этого удовольствие да еще и материальное благополучие. Мне повезло: моя жизнь гораздо интереснее, чем у миллионов других людей. А тот шанс, который выпал мне в балете, выпадает пяти-шести людям в мире: Есть замечательная песня у Ларисы Долиной, я ее часто слушаю, называется "Стена". Это, наверное, про жизнь каждого творческого человека, там есть такие слова: "Моя стена из синяков, а не из дыма, я обманула вас, что я неуязвима". Наверное, многим приходится преодолевать какую-то стену. Но некоторые актеры, преодолев даже небольшой заборчик, считают, что они совершили подвиг. А мне жизнь показала, что еще большие преодоления приходится делать людям других профессий, например, педагогам и врачам, за что я их очень уважаю.
- У вас есть друзья среди врачей, педагогов?
- Конечно. Кстати, педагогом была моя мама, я сам уже давно педагог. Все мои лучшие друзья не из театра. А насчет театрального мира я никогда не обманывался.
- Мне попалось какое-то журналистское исследование: на кого из артистов предпочитают ходить VIP-персоны. В общем, вы, Коля, стали частью этакого престиж-комплекта. Вам самому не все равно кто в зале?
- Абсолютно не все равно. По большому счету, я всегда танцую для пяти-шести зрителей, несмотря на то что в зале две с половиной тысячи. Но именно эти пять человек способны оценить те даже мелкие изменения, которые я привнес именно в этот спектакль. То есть не только получить удовольствие от целого, но и сравнить с предыдущим или с прошлогодним спектаклем. Это истинные знатоки искусства. Вишневская в своих мемуарах призналась: "Всегда поешь для маленькой горстки постоянных слушателей". Я был недавно в Беларуси (кстати, по постсоветскому пространству я раньше почти не ездил, а последние два года, наконец, стали меня звать, хотя и за границей бываю еще больше, чем был), и там, в Минске, спектакль проходил во Дворце Республики. Импресарио сказал мне, что собралась публика, которая за последние 12 лет в театре не появлялась. Это была профессура, театральная интеллигенция, которая в театр не ходит из-за отсутствия средств. И они пришли, чтобы меня увидеть, что равносильно самому большому комплименту. В Москве тоже очень большой контингент зрителей не ходит именно в балетный театр лет двадцать с тех пор, как ушли кумиры "золотого века" Большого театра. Но на моих спектаклях их всегда можно увидеть. Ими я безумно дорожу. Мне приятно, что я интересен зрителям, которые видели великих танцоров, хотя, может, они не совсем согласны с тем, что делаю я. Когда приходят VIP-персоны, это тоже очень приятно. А кто-то из пишущих заметил, что я стал частью гламурной жизни Москвы. И слава богу, что это выпало на какую-то долю моей жизни, иначе она была бы не столь полноценно интересна.
- Подрастает молодая поросль танцовщиков. И вдруг появится человек, который будет претендовать на ваше место?
- Они уже появились, к сожалению. В театре законы, как в природе, прямо по Дарвину: ты не съешь, так тебя съедят. Но если ты умнее, чем другие артисты, ты не дашь себя съесть, а отойдешь очень быстро в сторону. Часто приходилось наблюдать, как, не понимая этого, взрослые именитые артисты ударялись о каменную стену. Я же сознательно от чего-то отказываюсь в своей карьере, потому что знаю: есть кто-то, кто моложе меня и делает лучше, и выглядит в этой ситуации лучше. Когда-то мне мои мама с няней объясняли: очень тяжелое испытание огнем, очень тяжела в этом смысле вода, но медные трубы — самые тяжелые. Они мне часто это повторяли. И жизнь это подтвердила, когда столкнулся с различными трудностями. Считаю, что "огонь" - это финансовые проблемы, они в моей жизни были, и это было очень неприятно. "Вода" - сердечные проблемы, что еще сложнее переносить. Но "медные трубы" - это самое сложное. Надо сохранить голову трезвой при всех наградах, восхвалениях, не потерять человеческое лицо. Тогда будешь спать спокойно. Я абсолютно спокойно ложусь спать. Все удивляются: почему я так много сплю, могу спать где угодно? Да потому что совесть моя чиста! Стараюсь все делать так, чтобы душа не болела. Я этому завету не перестаю следовать. Мне разве трудно сесть сейчас перед вами в позу: вот, мол, какой я гениальный. Если уж следовать фактам, действительно, никого не было в истории балета, кто раньше меня получил бы звание народного артиста России. Но я далек от желания собой любоваться.
- Есть люди вне вашей профессии, перед кем вы держите некий отчет?
- Конечно. Есть несколько человек, которых я очень люблю и мнению которых очень доверяю. Я их часто спрашиваю: надо это сделать или не надо, так мне поступить или иначе?
- Назвать их можете?
- Могу, но зачем? Это мои родные люди. Я вообще о своем личном предпочитаю не говорить.
- Но можно сказать, что это ваша семья?
- У меня семьи нет очень давно. К сожалению, я остался один, когда мне было 20 лет. Но есть люди, которые мне по крови чужие, но родные по духу, по сопереживанию.
- То есть, по большому счету, их можно назвать семьей?
- Конечно. Для меня они и есть семья.
- Вы работали со многими великими мастерами: Уланова, Григорович: Вас, видимо, с ними связывали еще и чисто человеческие узы.
- Понимаете, я был настолько юн, когда к этим людям попал, что, наверное, не совсем осознавал, какая уникальная возможность мне выпала. Позже я часто задумывался: почему из огромного количества талантливых ребят они выбрали именно меня? Причем на мне как бы пересеклись те мастера, которые подчас друг с другом намеренно не общались. Наверное, потому, что они поверили, что я смогу не только воспринять их опыт, но и дальше его понести. Званых много, но мало избранных. Правда, очень мало! Иногда можно стоять в толпе, кричать, но тебя никто не услышит. Так вот они, мои Учителя, в меня поверили. Марина Тимофеевна Семенова — одна из моих педагогов самых великих. Однажды при ней зашел с кем-то разговор, что и Уланова меня очень любила. А они с нею не то что были врагами, но всегда шли параллельно, не перекрещиваясь, хотя всю жизнь прошли рядом. И Марина Тимофеевна сказала мне такую вещь: "Коля, учти, мы недаром тебя выбрали, столько в тебя вложили сил! Но все, что мы тебе дали, и ты должен будешь в один прекрасный день отдать бескорыстно другим так же, как мы тебе это отдавали". Это очень важно! Важно услышать эти слова от людей, профессиональная высота которых неоспорима. Действительно, не в обмен на что-то отдавать, а понести этот огонек дальше совершенно бескорыстно. Я откровенно признаюсь: вот с этим бороться в себе очень сложно, безумно сложно.
- Одна сибирская газета написала, что Цискаридзе якобы устал от своей профессии и хотел бы не работать, а лежать на диване и вышивать. Журналисты преподнесли это как сенсационное заявление.
- Такова подача материала. Ты не волен нести ответственность за свою цитату, выдернутую из контекста. Я не намерен бросать балет. Но самое мое любимое занятие вне работы — сидеть дома, смотреть телевизор и вышивать. Или читать книгу, лежа в гамаке.
- А еще вы коллекционируете кукол. Может, вам неуютно в мире людей?
- Вполне уютно. Я собирал кукол тогда, когда это было редкостью. Потом коллекционеров стало столько, что теперь я вообще ничего не собираю. И вообще терпеть не могу вещи, не болен вещизмом абсолютно. Раневская говорила: "Дарите то, что жалко". И вот когда мне что-то жалко, я так и делаю. Есть какие-то вещи, которые мне дороги, я их храню, но абсолютно спокойно могу их кому-то подарить.
- На что больше всего любите тратить деньги? На что их не жалеете?
- На подарки. Не только себе, но и друзьям. Я вообще-то и сам люблю подарки.
- Вы такой фактурный! Много художников или скульпторов вас ваяют, рисуют?
- Рисовать рисовали, но позировать я не люблю, да и времени нет на это. Когда оно у меня есть, хочу посвящать его себе, любимому. Слава богу, у меня такое количество фотоснимков, что хоть в этом виде изобразительного искусства я останусь молодым и красивым. Меня, кстати, гениально снял один челябинский фотограф, Саша Соколов, его студия находится в театре драмы. Много лет его фотографии печатались во всех буклетах, которые выходили в мире.
- Я по поводу вас себя спросила: он грузин, он россиянин или вообще космополит, поскольку объехал весь мир? Скажите, Коля, вы кто?
- Я советский ребенок. У меня чисто грузинские крови, а первый язык, на котором я заговорил, был украинский, потому что моя няня была украинкой.
- У Высоцкого есть строчка: "Балет рифмуется с полетом". А с чем бы вы его срифмовали?
- Стихов я не пишу. Опять-таки прибегну к цитате из Раневской, лучше ее никто не скажет: "Балет — это каторга в цветах". Да, это сущая каторга! Но вы, зрители, видите только цветы.
Лидия Садчикова «Челябинский рабочий» (04.2006)