– Николай Максимович, вас уже не раз спрашивали о балете «Нуреев», но позвольте еще раз спросить и уточнить, почему он вам не понравился?
– Для меня это не балет, для меня это перформанс, это спектакль. Это не может быть расценено как просто балет. Я не могу сказать, что мне это нравится или не нравится. Для меня в этом спектакле есть одна несовместимая вещь. Каждый персонаж, который там появляется, помимо Нуреева, это какой-то из удивительных персонажей в истории балета: либо Марго Фонтейн, либо Лоран Илер, Дудинская и так далее. Постоянно появляется какой-то действительно ключевой персонаж в истории мирового искусства.
И там они сделали так, что эти люди написали письма, там звучит их голос, голос из их писем. А многих этих людей я знаю лично и многих этих людей я видел, как они двигаются. А когда на сцену выходят артисты, которые не попадают даже в абрис движения, не то что они не похожи физически, но они не понимают, кто это, что этот человек сделал...
И последняя сцена, когда тени и когда он дирижирует, это такая клюква в сахарной пудре с соплями. Объясню почему.
Я очень хорошо помню этот момент. Я первый год работал в театре и мы приехали в Лондон на гастроли, это были первые мои гастроли и Рудольф Хаметович скончался, как раз на Рождество, мы приехали в Лондон и он скончался. А через несколько дней умерла Одри Хепберн.
И по всем каналам показывали если не Нуреева, то Одри Хепберн. И они показывали этот момент, как он дирижировал, где его выносили на кресле, потому что он уже не мог ходить. Это у меня перед глазами, помимо того, что сейчас можно открыть YouTube и посмотреть это. Потому, когда я видел это исполнение, мне это все было… неинтересно.
Хотя, есть люди, которым «Нуреев» безумно понравился – и дай бог. Театр тем и прекрасен, когда есть зритель и есть желание смотреть.