Бориса Рыжего называют «лучшим отечественным поэтом конца двадцатого века». Но чем был для него этот самый «конец двадцатого века»? Источником вдохновения? Транспортным узлом? Белой стеной, на которою он проектировал образы эпохи романтизма с субтитрами на языке свердловской действительности?
Говоря о творчестве Бориса Рыжего, всегда акцентируют внимание на том, что героями его стихотворений часто становились «простые» люди: трудяги-рабочие, алкаши, бандиты. Так-то оно, конечно, так. Вот только они не совсем «простые», а вполне себе романтические герои: «первые солдаты перестройки», поэты, «чести невольники», контуженый дядя Паша, включающий фабричный репродуктор.
Да и мир, в котором они существуют, какой-то полумифологический — понятный только «избранному кругу», живущий по своим правилам. Был ли он реальностью Бориса Рыжего или воспринимался им как некое царство иллюзий — место, где поэты-романтики черпают вдохновение?
Очень может быть, что трагедия Бориса Рыжего заключалась как раз в том, что он разрывался между двумя мирами, и ни в одном из них не мог стать до конца своим. Блок, Анненский, Иванов, Бродский. Вторчермет, кенты, бандитские разборки. Где реальность, а где поэтический вымысел?
Есть в его поэзии и любимые романтиками «рыцарские» мотивы — рассказы о «подвигах» товарищей, чаще всего имеющих печальные последствия:
Лирический герой
Лирический герой Бориса Рыжего — он сам. Полный загадок и противоречий, погружённый в свой внутренний мир. Слишком правильный, чтобы быть бандитом. Слишком живой, чтобы забыть про дворовую жизнь. Слишком настоящий, чтобы писать плохие стихи.
Постоянно пребывающий в состоянии меланхолии. Но это не на показ, не для красного словца.
Хотелось неба нам, ещё хотелось моря.
А я хотел ещё, когда ребёнком был,
большого, светлого, чтоб как у взрослых, горя
Вот тут не мучайся — его ты получил.
В стихах Бориса Рыжего лейтмотивом звучит тема смерти:
Пусть здесь меня и похоронят,
где я обрёл на время радость.
С сырым безмолвьем перегноя
нам вместе проще будет сладить...
Хулиган, боксёр — он совсем не похож на инфантильного юношу, романтизирующего смерть. Тут что-то более глубокое, более личное. А что именно — мы можем только гадать. Иногда кажется, что он оказался не в том месте и не в то время. То ли случайно, то ли по какому-то хитроумному расчёту высших сил. Ему бы ходить при шпаге и драться на дуэлях — вот и шрам был бы очень кстати. Но кто бы тогда воспел Вторчермет? И знали бы мы тогда поэта Бориса Рыжего?
Читайте также: