Пока англичанка продолжала гадить с экрана тв прямо в головы людям, я оказался в пригородной электричке. Не люблю общественный транспорт по причине того, что там можно встретить людей, свободных от общества. Притом в этом обществе живущих. И если в больших городах в метро или автобусе народ ездит совершенно разночинный, то при погружении в глубинку социально-культурный уровень пассажиров падает. Можно очень много узнать о женской анатомии от соседки, что болтает с подругой по телефону. В этот раз альтернативы у меня не было, и возможность эвакуации представлялась только железнодорожная.
Беды ничто не предвещало, я погрузился в роман русофоба Пелевина и размышлял с автором о судьбе России, природе ваты и либеральных хорьках. Классно это, под стук колес, поглядывая на проплывающий зимний пейзаж, поразмышлять. Тихое счастье рукопожатного интеллигента. На одной из станций ввалился табор (по другому не назову) из двух женщин, стольких же детей и одного грудного младенца на руках. Мать бичеванного вида, дети чумазые что-то грызли, спутница одутловатая - все как у главных бенефициаров индексации материнского капитала (привет Водонаева). Я понял что Бог меня оставил, когда компания села именно ко мне, хотя я так просил его провести их мимо. Когда женщины завели беседу, возник когнитивный диссонанс между услышанным и увиденным. Абсолютно нормальная речь, свободная от мата и словесных испражнений маргинальной публики, даже интеллигентная. Отлегло, и если бы не постоянно пинающие меня дети, я бы вновь погрузился в мир политической сатиры.
Но клинический шок возник, когда матерь вывалила огромную венозную титю и лялька присосалась к пупырчатому соску.
Нет, я раньше догадывался, что грудь женщине дана не только для того, чтобы ее мяли во время соития. Вернее совсем не для этого, но вот использование данного органа по назначению я увидел впервые в жизни осознанной. У меня было гораздо меньше изумления, когда на лавочке, в одном из скверов Мадрида увидел двух обжимающихся геев. Хихикнул и уткнулся в телефон, сразу же об этом забыв, це Гейропа. Здесь же стало противно, уж было подумал что со мной не все в поряде, но увидел гримасу на лице контролера, обеличивающей в моменте компанию.
Читая реакции людей на подобные вещи, все время вижу утверждения лактоактивистов об естественности процесса. Да, человек так ест в начале жизни, мы ведь не смущаемся жующих шаурму на улице. Но позвольте, шаурма не из сиськи выходит и те же сторонники публичного кормления скажут какой-нибудь крале, надевший губокое декольте ай-яй-яй! Не стану перечислять другие естественные процессы, что не принято делать публично (ну если это не перформанс), дабы не измазать в них читателя. На это воинствующие лактоактивистки возражают, мол мы люди разумные и можем потерпеть. Младенец терпеть не будет, действительно пусть лучше сосет мамину титю, чем изрыгается плачем. Но ведь мать человек разумный и может уединиться. Я не говорю сейчас про экстремальные ситуации, где не спрячешься. Ну не идти же на станции с отсутствием профильного помещения кормить в засанный туалет. Но в большинстве случаев все решаемо, в моем она могла выйти в тамбур - там было тепло. Можно сцедить в бутылочку перед выходом из дома, есть уже специальные фартучки для кормления, много чего можно.
Но в большинстве своем подобные яжматери считают что публичная демонстрация молочных фляг - норма. А че такого? Не нравится? Не смотри! С таким аргументом можно очень далеко зайти. Например достать хозяйство и мазать опрелость, привезенную из жарких стран. Или возлюбить спутницу прямо в вагоне электрички, а лучше гомоэротические игрища. Не нравится - не смотри. Если вдруг невзначай пукну, отвечу на замечание не нравится - не нюхай.
Как другие люди относятся к эксгибиционизму яжматерей?