Я была третьей по счету внучкой. В силу математики, в силу человеческих чувств, которым быстро все приедается, и в силу собственных достоинств, меня любили капельку меньше, чем внука и внучку, появившихся на белый свет первыми. Внук Паша был большой умницей, а внучка Верочка красавицей с золотыми локонами и большими голубыми глазами.
Честно говоря, я красотой не блистала, и, по правде говоря, умом тоже. Даже наоборот, у меня был такой крошечный мозг и такой длинный язык, что я постоянно несла какую-то околесицу. Чем невероятно веселила своих близких и вносила оживление в размеренную дачную жизнь. Весь мир был для меня загадкой, разгадку на который от меня таили взрослые.
Я все делала не так и делала все не то. Однажды бабушка увидела, как ее меньшая внучка пытается поймать кота за хвост. Она отругала меня и сказала: «Женечка, если кота тянуть за хвост, он будет везде и всюду гадить, особенно под кроватями». Так сказала бабушка, но я поняла по-другому: кот будет гадить изо всех возможных отверстий своего тела. Переубеждать меня в анатомических и прочих заблуждениях ни у дедушки, ни у бабушки ни сил, ни времени, да и, честно, охоты не хватало.
Или вот, скажем, был случай. Бабушка была хлебосольной хозяйкой. Она любила, когда за столом собиралась вся семья и с большим удовольствием всех угощала. Одна беда — готовила хозяйка неряшливо и безвкусно. Верочка питалась, как птичка, и, отказываясь от еды, ссылалась на свою комплекцию, в просторечье именуемой «суповой набор». И вправду, была она худенькой, как тростинка, и ей верили, что две ложки доверху наполняют ее желудок. Мне было значительно труднее справиться с этой задачей. Во-первых, все знали, что у меня волчий аппетит, а во-вторых, мои пухлые щечки, круглые ножки и упругий животик не подавали повода к инакомыслию. И вот однажды поковырявшись вилкой в разваренных макаронах, плававших в мутной мясной жижице, я безапелляционно заявила:
— Все, больше не могу. В почках колет.
Дед с бабкой хитро переглянулись, приготовившись к очередному перлу.
— А где у тебя почки, внученька? — елейным тоном спросила бабушка.
Когда я показала на лодыжку, все уже лежали на столе от смеха.
Ну и если о смешных случаях, то был еще один уморительный раз. Бабушка по вечерам собирала внуков у печки. Мы все вместе лепили пирожки и пели песни военных лет. Обычно это были «Три танкиста», «Молодой командир», «Я люблю женатого», «Ждет Лизавета от друга привета» и «Катюша».
У Верочки был чистый, звонкий голосок, у Павлуши твердый, мужественный голос, а я пела, перебиваясь с ноты на ноту, постоянно путая слова и в неожиданных местах замолкая.
Бабушка и брат с сестрой, конечно, знали за Женечкой такую слабость. Поэтому они часто расставляли мне ловушки: резко останавливаясь, когда я с закрытыми глазами продолжала извлекать звуки из своего горла. К примеру, про Елизавету я убедительно пела: «не спи на пороге» вместо того, чтобы петь
«не стой на пороге».
Казалось, что природа распределила свои дары справедливо, внук — умный, старшая внучка — красавица, а младшая — всех смешит до колик. Это же прекрасно, когда людей есть за что любить.
И все шло хорошо, пока однажды к нам не приехали гости. Гостеприимная хозяйка усадила всех за красиво убранный стол. Она ухаживала за дорогими гостями в четыре руки (второй парой рук были, разумеется, Верочкины руки, потому как я вела себя как слон в посудной лавке) и подчивала колбасой домашнего происхождения.
Гости без устали нахваливали умного Павлушу, который занимал их беседой, красавицу Верочку, дедушкин забор и бабушкину колбасу, а про Женечку не говорили ни слова. Я потерянно сидела на краю скамейки, отчаянно краснела, бледнела, то открывала рот, то снова закрывала. Всем своим видом я показывала, что мне есть что поведать миру.
Дождавшись долгожданной паузы в разговоре, я быстро выпалила:
— А бабушка колбасу делает из коровьих лепешек.
Высказавшись, я озорно улыбнулась и стала ждать привычного взрыва хохота. Но ответом мне послужила гробовая тишина.