Запретная любовь на войне

После того, как нас освободили из блокадного Ленинграда, жили мы в каком-то маленьком селе, недалеко от Родионовки, помню, потому что только там работа была, взрослые туда ходили с утра и до поздней ночи.

Весна была яркая, сочная, и меньше всего хотелось быть у нашей малышни за старшую! Мало того, что свои уроки делать надо, так ещё и за ними следить – убирать, кормить, да разнимать, когда дерутся.

Когда взрослые уходили на работу с утра, всё хозяйство ложилось на меня, потому что девчонок старших, кроме меня не было, а мальчишки все помогали на заводе. Вот и приходилось мне с малышнёй нянчиться, покуда взрослые не вернуться.

В ту пору у нас в доме офицер немецкий поселился. Вроде как следить за нами, или может от своих отбился, не помню уже. Красивый такой, высокий, широкоплечий.

Не похож он был на наших мальчишек. Чистый всегда, ухоженный, брился каждое утро перед зеркалом и говорил по-русски почти без акцента.

Но самое главное, как он смотрел на меня… От каждого взгляда мурашки бежали по спине, и сохли губы. А если подойдёт близко, спрашивает что-нибудь, так и вовсе в глаза его прозрачные провалиться можно было. Улыбался всегда широко, во все зубы так, что на щеках ямочки собирались глубокие-глубокие!

Никто из моих знакомых парней так не улыбался, открыто и искренне.

А тётки всегда за спиной ему ворчали, «Ух, немчура проклятый, чтоб тебе не жилось на свете».

И вроде понимаю головой, что вот он, немчура проклятый, а всё ж таки голова так и поворачивается за ним. Взглядом провожала, да никак насмотреться не могла.

Подойдёт, бывало, сзади, шинелью укроет и спрашивает, сделала ли я уроки? Покушала ли? Надо ли помочь чем-нибудь? А я замираю, потому что пахнет он не по-деревенски, и руки у него горячие всё время, как огнём жгут. И так хочется, чтобы он продолжал.

Стыдно! Ох, как стыдно это, немца любить! Не говорила я никому про мечты свои, боялась, прибьют ведь.

Немчура проклятый, чтоб тебе света белого не видеть, только вскрикивала иногда в сердцах.

А он… улыбается мне, как маленькой, заботится. То воду принесёт, то яблочко достанет.

Остались мы как-то одни с ним, дома. Окно открыто, помню, солнце яркое светит, птицы кричат, как сумасшедшие, весна во всю уже, и тут он подходит сзади, обнимает и башкой своей белокурой к уху моему склонился и шепчет горячо – «Красиво-то как, душа моя! Почти как ты красиво!»

И так мне стало жарко, так захотелось, чтобы забрал меня этот немец туда, где все такие добрые, волшебные! Чтобы обнимал горячо и целовал без остановки!

И тут же, как холодом обожгло – нельзя! Стыдно это, немца любить! Кого угодно можно, а немца – нельзя! Пусть хоть алкаш, хоть какой другой, но лишь бы не немец. Слёзы злые на глаза навернулись от стыда за то, что люблю его, поганого!

А он, как почувствовал… Отстранился и ласково так спрашивает – а ты уроки сделала? Может помочь тебе?

Я огрызнулась, чтобы отстал навсегда, и чтобы глаз моих злых не видел, убежала. А он, после, собрал свои вещи и ушёл. Не знаю, куда, но с тех пор я его больше и не видела никогда…