В июньский солнечный денек подкатила электричка к перону станции Рыбный порт г. Находка. Порасспрашивал, где находится улица Тигровая, подымаюсь по Вехне--Морской, остановился и залюбовался, повернувшись к заливу бухты Находка стоящими у причала рыбацкими судами, работающими портовыми кранами, уходящей вдаль морской глади, --выхода в открытый океан. Несколько раз проходил и морской и солдатские патрули, --покосятся, "отдадим" честь друг другу и дальше идут; видно дембеля издалека, от него пышет счастьем возвращения.
Оборачиваюсь в свою сторону и иду дальше в довольно крутую сопку. Чем дальше от центральной, Набережной улицы, где в основном благоустроенные дома, тем больше деревянных, "утопающих" в вишневых и яблоневых садах, вдоль улицы цветущие акация, черемуха, каштаны, --запах чарующий, благоухание всюду. Нахожу требуемый номер, но дома не вижу --только вишневый и яблоневый сад. Подхожу к калитке, вот он дом, проглядывает сквозь цветник. Тася поливала грядку, увидев меня уронила лейку и на подгибающихся от неожиданности ногах поспешила ко мне, крикнув хрипло от волнения:
-- Девчонки, Коля приехал, --и обняв меня спрятала голову у меня на груди, плача, --Долгожданный вернулся.
--Ну перестань, перестань. Вот он, я, чего же плакать? --успокаивал я Тасю, обняв осторожно.
--Да я с радости, --отстранившись, вытирая слезы, светло улыбнулась. --Ведь и ждать перестали, сроки демобилизации давно прошли, когда же думаем вернешься, да и вернешься ли, может быть и не получил нашего письма.
Из дома выбежали Валя с Любой, "измусолили" мои щеки, я взаимно, пошли к крыльцу. На крыльце четырехлетняя малышка. Подхватил на руки.
--Да это не твоя --смеётся Тася.
--Для моей большая. Здравствуй Оксана.
--Здрявствуй дядя Коля. А фурязку дашь?
--Забирай, она твоя!, --"нахлобучивая" улыбаясь на маленькую головку. Поправила серьезно, чтобы не закрывала глаза и завозилась на руках. Отпустил, сразу побежала к зеркалу в дом, смотреться.
Девчата встали в сторонке, взглядом приглашая зайти. И если у Любы взгляд из любопытного стал тупо-отчужденный, у сестер жалостливо--печальный взгляд пронзил мою душу насквозь. Резко отворачиваюсь и также резко захожу. Недалеко от входа в манежике стоит маленький человечек в крохотном платьице, кости, обтянутые сероватой тоненькой кожей, на сероватом, редко видящем солнце личике покорно-печальные глазенки уставились вопросительно на вошедших.
--Это твоя дочь, Лена, --тихо промолвила вошедшая следом Валя.
Снимаю китель, аккуратно вешаю на спинку рядом с манежиком кровати, беру крохотное существо на руки и сажусь на кровать. И полились из глаз слезы жалости, закапали на маленькую головку дочери; и не считал я нужным их скрывать и вытирать. Лена от испуга повозилась на коленках, стараясь сползти, освободиться; успокоилась и стала пальчиками крутить пуговицу на рубашке.
--Ну вот, а ты боялась, что Николай дочь не признает --говорила облегченно Тася, стоя со мной рядом, и смахнула набежавшую слезу. --Да и Лена, дикарка наша, смотри, скоро пуговицу на рубашке открутит.
--Вы тут успокаивайтесь, да стол давайте готовить. Я пойду вина возьму. Добро? --спросила Валя.
--И я с тобой прогуляюсь --тихо промолвила Люба.
--Пошли, пусть Никола тут роднится с дочерью. Сестры ушли.
Поставил дочь в манеж, пошел на улицу, умылся под рукомойником, успокоился. Захожу в дом, малютка тянет ручонки. Взял и прошел в другую комнату, где Тася жарила камбалу. Взглянула на нас с любопытством и дальше продолжила работать. Уселся на табурет, прижимая дочь. Лена недовольно завозилась, я отпустил объятия. Но дочь не сползла с колен вопреки моему ожиданию, а усевшись поудобнее принялась откручивать туже пуговицу.
Так она тебя разденет раньше времени, --рассмеялась Тася. --Ни к кому, даже к Любе на руки не просится, молча плачет и вырывается с рук от всех, перепугана она и врачами и людьми. Даже когда я её мою, лицо недовольное, видно, что терпит, деться некуда. И только со мной она успокаивается, и только у меня ей хорошо. Вот и любопытно, как она к тебе ручки потянула
--Спасибо, Тася. --промолвил с чувством, пряча за влажневшие глаза.
--Да ты поплачь Коля, поплачь. Смягчи слезами душу свою, проникся состраданием к собственной крохе. Поплачь, как я с Валей полтора года плачем. Тася уселась напротив меня, глядя в глаза пронзительно --Ты думаешь нам легко переносить, как эту кроху чуть не ежедневно колют уколами. Ведь жизнь только поддерживают; на грани небытия, то под капельницей, то уколы. На солнце долго нельзя, сквозняки нельзя, сырость нельзя, и чего нельзя, полдня перечислять, запутаешься. И если вначале хоть плакала, вырывалась из рук, сейчас полная апатия, --делайте что хотите --и это-то больше всего страшит и пугает. Ведь полтора годика ей, а мне иногда кажется что она меня старше и мудрей, только говорить не умеет.
Лена завозилась, сползла с колен и потянула за палец.
--Походи с ней, Коля, --улыбнулась Тася и встала у плиты.
Держась за указательный палец дочка направилась к дверям. Вышли на улицу, по дощатому тротуару зашли за дом, дошли до калитки. На обратном пути у крохи начали подгибаться ножки, я подхватил на руки и положил на обе руки, головка коснулась изгиба левого локтя. Посмотрев в глаза внимательно, успокоенно закрыла глаза, уснула. Зашел в дом и уселся с дочерью на табурет:
--Тебе что-нибудь помочь?
--Сходи за водой, Никола, фляга и тачка в сенцах, ты проходил мимо колонки.
Положил Лену на кровать тихонько и разжал руки. Лена завозилась, я положил на неё руку, схватила большой палец и вновь уснула. Когда маленькие пальчики разжались, осторожно убрал руку, постоял с минуту, любуясь, и пошел за водой. когда набрал воды, снизу, по улице увидел подымающихся Любу с Валей, вместе и пришли домой. Дав Оксане шоколадку, стали готовить стол; быстро управились и расселись. Помолчали, глядя друг на друга с симпатией.
--За что выпьем, Коля? --спросила Валя.
--Гриша в море? --задал я ненужный вопрос.
--Через два месяца придет --без цветным голосом ответила Тася.
--Давайте, друзья, поднимем бокалы за то, чтобы в следующий раз собраться всем вместе, с вашими мужьями, за счастье и единение.
--За дружбу, --добавила Валя, поднимая бокал. Стоя выпили и тихонько уселись.
Это был день первый, первая половина дня.