Хмур ходил из ванной комнаты в кухню и глухо бормотал, действуя ей на нервы. Катя напряженно думала про себя: «Надо будет переехать, найти новую квартиру, пускай и подороже, но пора сматываться отсюда. Гнездо разврата и порока!»
Хмур отправлял мастеровые работы со звуками артобстрела или уничтожения исторических памятников, быстро, шумно и чтобы никто не видел. Инструменты с жалобным звуком соскакивали с резьбы и выпадали из рук. Старик в отместку громил железный ящик и слал кому-то проклятия. Антонина Семенна посылала бывшему мужу ехидные реплики:
- Что руки дрожат? Меньше пить надо старый Бармолей!
-Я щас как хвачу тебя, карга старая, клещами, увидишь, дрогнут мои руки или нет! – мужчина перекидывал с руки на руку увесистый инструмент, ожидая ответа.
- Ишь, какой злодей выискался! – покладисто отвечала старуха.
Катя прислушалась к череде звуков. Скрип зубов, протяжный вздох, звучное и короткое ругательство, скрежет металла, яростный удар, поток сахарного песка. Потом что-то ухнулось на пол и водопадом хлынула вода.
- Ты чего окаянный мне квартиру рушишь? Катя, тащи тряпки!
На корячках под раковиной стоял Хмур, его руки были перевернутыми ладонями к верху и белели осыпью, а за трубами зияла дыра. Старуха неведомым образом оказалась на месте разрушения «диоклетиановых терм» раньше, чем девушка.
- Батюшки святы, что это? – прошептала старуха, пытаясь разглядеть что-то в руках своей отставной половинки. У старухи съехала юбка, шиньон и губа.
Степан Ильич сдул штукатурку и обнажил острый нож.
- Вот тебе батюшка и Юрьев День, - старуха облизала сладкие губы и попятилась, своей кормой чуть не вдавив девушку в стенку.
Хмур непонимающе пялился на дыру. Он хлопал глазами, как сова на дневной свет, надеясь, что дурной мираж пропадет.
- Стукнул со злости по трубам, рука сорвалась и в стену въехала. Она возьми и проломись, а там… вот. Кинжал со следами крови, должно быть, руда животная, – Хмур озадаченно дыбил кустистые брови.
Кинжал - костяная рукоять в серебряной оправе и изящной формы лезвие - гордо блестел на его широкой ладони. И если бы не явные следы крови, то Катя непременно бы восхитилась работой мастера.
- Супостат, твой он? – Антонина Семенна быстро пришла в себя от потрясения и перешла в нападение. – Кровь человечья, дурень, али не чуешь?!
- Тоже мне эксперт нашелся с академии телевидения. Смотришь всякую дрянь, а потом чушь городишь, безмозглая, – Степан Ильич, кряхтя, поднялся на ноги и, принимая оборонительную позу, приосанился.
- Кто жь тебя ирод знает, смог же испоганить мои молодые годы, можт и погубил кого, душегуб?
- Я тебе щас задам трепку! - Степан Ильич свободной рукой широко замахнулся на старуху.
Антонина Семеновна оттолкнула от себя его лапищу, да так что Хмур равновесие-то не удержал и был вынужден схватиться за край раковины.
- Ааа, - замычал старик, выронил кинжал и сунул себе палец в рот. Катя прищурившись, увидела, что по руке стекает кровь.- Дура старая, окарябался из-за тебя…
- Ты чего ошалел, мозги все пропил, дурень, что в рот тащишь всякую падаль! Сейчас, сейчас сокол… Катя, брось свои тряпки, иди сюда, ааа ты здесь… Доставай йод, зеленку и бинт!
- Средневековая баба, ты мне еще марганцовкой помажь, клизму вставь! Кровопускание ты мне уже устроила!
- И помажу и вставлю, свинья неблагодарная, ступай отсюда к своей пучеглазой зазнобе, чтоб духу твоего здесь не было и забери орудие убийства с моей кухни.
Бабка в гневе была неумолима, лысые брови сошлись на переносице, юбка перекосилась, рот раскрылся, а оттуда воинственно торчал последний верхний зуб.
- Парик-то поправь, съехал, молодящаяся стерва, - старик отступил
и обошел старуху кругом. Конверт!- взревел по-военному он, когда проходил мимо девушки.
Катя вздрогнула и достала из кармана деньги, упорно продолжаемые обзываться Хмуром конвертом.
- Взятошник старый, - едва слышно обозвала его Катя.
Старик, вопреки обыкновению, почти не шаркая, быстро перемахнул коридор, обтер зачем-то ноги о коврик и выскочил за дверь. Раздался громкий выстрел замка.
Старуха перевела дух и принялась приводить себя в порядок, Брижит Бордо переехала с левого уха на правое.
- Ой, маменьки мои, ой батюшки мои. Что тепереча будет-то?
Она схватилась за сердце и грузно опустилась на стул.
- Валокордину накапать? – прошептала в страхе Катя.
-Валерьянки … - сей ответ показал, что Антона Семенна еще рассчитывает прожить ближайшие сутки. Она проследила, как капли из мутной бутылочки осели в стеклянном стакане, взяла ложку из чашки девушки, помешала и выпила залпом.
- Антонина Семенна, да что с вами?
- Четыре Всадника скачут, Апокалипсис грядет! – трагически зашептала женщина, пытаясь нащупать на груди образок, всякий раз, забываемый ею в ванной комнате.
- Так вы что из-за ножа так расстроились, пустяки какие…- махнула Катя рукой, стараясь внушить чувство безразличия и себе, и старушке.
- Цыц, несчастная! Ничего ты не знаешь! Свекровь моя Анисья, Царствие ей Небесное, сказывала, что в этот дом переселили людей из деревень, что на той стороне реки. А про один из поселок, что звался Вырвы, ходила темная история, что был-жил да весь вышел. А началось вот с чего…раскопал однажды мальчонка на берегу мертвеца гнилого, черного, склизкого… В челюсти его камень драгоценный был зажат, зубы сточены, будто он камень энтот жевал. Руки костяными четками перехвачены, под самим телом галька, а на грудях нож вострый! А пальцы на руках все переломаны будто ветки деревьев после урагана. Мальчишка камень-то энтот схватил, мамке побежал хвастать. Тело на кладбище зарыли, с груди, понятно, нож сняли, костяные четки только кинули обкраденному скелету. С тех пор смерть стала приходить в дома, гибель шла отовсюду – то половодье затопит, то крыша обрушится, а то електричесто побьет. Один только мальчишка выжил со всей деревни, тот самый, обнаруженец, баяли, что сам схоронил своих односельчан диким образом. Шептали, будто он и не он вовсе, что диавол в нем поселился. И этот диавол закрутил руки покойников от стара до млада проволокой, забил рты камнями и землицей, тела спеленал простынями, ножы, гвозди, ножницы и клещи под грудь накидал да галькой тела засыпал, чтоб те не смогли сосчитать… Старое захоронение перезахоронил, только вот камень не вернул, то ли себе оставил, то ли выкрал кто, то ли обронил где… Драгоценный камень тот был не простой, а рубин из Индии привезенный, отколот от самого Павлиньего трона индийского шаха, трона Великих Монголов. Так-то!
- Не сосчитал, кто простите Антонина Семенна? – Катя принялась накручивать на кулак свои длинные волосы.
- Покойники, мертвяки, а хто еще? Три (троица) для них число непроизносимое, священное…
- Антонина Семенна это же все страшилки… Сознайтесь, вы нарочно меня пугаете, признаюсь, вам это удалось блестяще, - пискнула девушка.
- Ты слухай, неслух, слухай дальше… - старуха завладела ее рукой и, проникновенно заглядывая в глаза, повела:
- Дома деревянные снесли, а эти кирпичные и высотные поставили. Того, выжившего, в этой квартире поселили… - старуха затравленно оглянулась и вжала голову в шею, прижав палец к губам, продолжила повествование шепотом:
- Он-то, похоже, ножик и замуровал, проклятый. Неужто и рубин здеся?!
- А что с хозяином сталось? – шепотом спросила Катя.
- Анисья ему дщерью приходилось, она говорила, что сны ему страшные снились, мучали его, головные боли вызывали. Он просыпался, а вся грудь расцарапана. Не выдержал, грешный, повесился, окаянный!
- В этой квартире? – ахнула девушка, представит, что труп с синем разбухшим языком раскачивается посреди кухни.
- Анисья так сказывала, - важно подтвердила бабка. – А я думала, брешет ротохлопка.
- А нож этот зачем, это ведь тот самый из захоронения?
- Наверное, от того самого, если придет за рубином. Нечистая совесть не давала крепко спать ему, взывал мертвец из могилы, - речь Антонины Семенны становилась тем больше пафосной, чем больше ей удавалась запугать Калину.
- Что вы говорите бабушка, смотрите у меня аж мурашки по руке побежали.
- И должно так! Старик –то мой, крови испил упыринской, теперь ежели не своей смертью умрет, то будет ходящим… как вы там их молодежь вызываете? Как бишь?
- Что теперь делать-то, - Катя обхватила голову руками и чуть не начала причитать и выть, как девка крестьянская, но поняв абсурдность своего поведения, она выпрямилась и пригладила свои длинные волосы.
Старуха сдвинула Брижит Бордо на затылок, снисходительно на нее смотрела, а на руках уже прикидывала во сколько ей обойдётся конец света.
- Я в деревня поеду, так-то, пережду, пока все кончится, а потом вернусь и заживу еще лучше прежнего, - бабушка заложила ногу за ногу и помассировала больное колено.
- Да неужели вы и вправду во все это верите? - спросила Катя, пытаясь согнать онемение лицевых мышц улыбкой.
- Да разве я одна такая? Где весь цвет твоего лица, дочка?