Когда его старший сын возвращается домой с прогулки на полтора часа раньше, Кай понимает, что всё пропало.
Сыну восемь лет, восемь лет прекрасного, крепкого брака, того самого долго и счастливо, в котором распланировано всё вплоть до в один день. Мы женимся, покупаем квартиру и рожаем первого сына, называем его так, как скажет бабушка, она столько для нас сделала, что имеет право, через четыре года мы рожаем второго сына, нет Герда, дочь будет третьей. Потому что я так сказал. Когда тебе будет тридцать – родишь дочь, и мы купим дом.
Каждый элемент этого долго и счастливо структурно логически выверен. Каю нужен четкий план, оборонительная система, якоря. Герде всё равно, она счастлива. Она улыбается по утрам, провожая старшего в школу, напевает песенки про лето, пока готовит завтрак, растит на балконе розовые кусты. Все красные, ни одной белой розы в их доме нет, и едва ли будет когда.
Долго и счастливо расписанное по месяцам – система защиты, защиты от самого себя. Старшему уже восемь, у Кая сотня друзей, которые ему никогда не были интересны, отличная работа, и северный ветер уже не пахнет ничем, кроме мороза, он не цепляется взглядом за светлые волосы и за такой редкий белый мех в толпе, он даже собаку завел - рыжую, дворнягу. И бесконечно любит свою Герду. Каждое утро открывая глаза и видя её рядом с собой, слушая как она фальшивит, напевая, наблюдая, как мастерски уничтожает все белые вещи, попадающие в дом. Милая Герда. Ей не нужен план, не нужна схема, не нужны зацепки и причины. Она из тех, кто может сорваться в неизвестность, одна, не зная пути и по дороге путаясь то с разбойниками, то с особами голубых кровей. Кай не может. Он должен верить, что не может.
И когда его восьмилетний, такой темноволосый сынишка возвращается неестественно рано и опускается у отцовских ног на ковер, протягивая тонкие, почти прозрачные ладони к огню в камине, что-то внутри шепчет: не спрашивай, не надо. Но он же отец, любящий отец, внимательный отец...
- Эй, что случилось?
- Так странно, пап, - сын жмется спиной к его ногам, и Каю страшно, хочется укрыть собой, защитить. Господи, молю тебя, пусть я ошибаюсь, - сегодня на площадь въехали огромные белые сани. В упряжке шесть лошадей. Тоже белые все. А в санях…
Ему даже не надо слушать сына. Молодая бледная-бледная женщина с огромными серыми глазами, острыми чертами лица и в белоснежных мехах. Сумасшедше красивая, да только…
- …посмотрела на меня, и меня словно насквозь холодом пронзило. Так тоскливо стало и ужасно. И…
- Ничего, малыш, иногда так бывает, - Кай ерошит волосы сына, гладит по голове и уговаривает себя не закричать от нахлестывающего ужаса.
Он не отходит от Герды ни на шаг. Они вместе укладывают детей, и Кай долго, слишком долго - Герда сердится, рассказывает им сказки. Он просит её закрыть ставни поплотнее и завесить окно на ночь. И прижимает к себе так крепко, как только может, с таким отчаяньем, что она, кажется, понимает и обнимает в ответ, и гладит по голове и шепчет, что всё хорошо, всё хорошо, тшшш. Он засыпает, уткнувшись лбом в её плечо, спит судорожно, прислушиваясь, не раздастся ли скрип окна, или скрежет по стеклу. Но снаружи только вьюга, и к счастью, ему не мерещится ласковый голос в завываниях ветра.
Ничто не нарушает покой их семьи ни на следующий день, ни на послеследующий. Но Кай всё так же крепко сжимает в руках свою хрупкую, но такую сильную Герду. Не отпускай меня, пожалуйста, не отпускай.
А северный ветер снова пахнет легкими духами, и рана от стекла на сердце слабо-слабо, но всё-таки кровоточит.
21 мая 2011 года
