Душное влажное лето топит Хосока с головой.
— Ничего не получится, — говорит Намджун, сползая по стенке.
— Всё бессмысленно, — говорит Намджун, подтягивая колени к груди.
— Не понимаю, почему они продолжают с нами возиться, — говорит Намджун, зарываясь пальцами в волосы.
Намджун последний, кто остался от первоначального состава. Слишком умный, слишком взрослый и слишком разуверившийся.
В танц-студии даже пол горячий. Хосок вытягивается на гладких досках, чувствуя, как влажная майка мерзко липнет к лопаткам.
— Всё наладится, — он и сам не верит, — всё обязательно получится, мы дебютируем.
Намджун смеется невесело:
— У нас не так много опций.
— Или да, или — нет, — поддакивает Хосок и закрывает глаза. Чёртов сломавшийся кондиционер. Не сдохнуть от жары он хочет почти так же сильно, как дебютировать.
Хосок перестает есть. В такую жару даже жить не хочется, не то что жрать. После урока вокала Сокджин уволакивает Техена за руку в какой-то «тайский ресторанчик в трёх кварталах отсюда», но вдруг тормозит на пороге, оглядывается и зовёт:
— Эй, Хосок, ты с нами?
У Техена на лице непонимание, а Сокджин хмурится, и Хосок почему-то чувствует себя провинившимся школьником.
— Нет, я спать, устал как тварь.
— Давай лучше с нами, выспаться всегда успеешь.
Хосок смеется вежливо и качает головой отрицательно.
Тогда Сокджин вздыхает, отпускает руку Техена, идёт к нему и сцепляет стальным замком пальцы на запястье:
— Грохнешься от недоедания в обморок — убью.
У Хосока глаза квадратными становятся, а внутри как-то по-дурацки тепло. Он даже честно прется с ними в ту самую тайскую забегаловку, правда, не ест ничего всё равно, пока Сокджин не начинает на него рычать.
Лето становится всё жарче, как будто не будет этому аду ни конца, ни края, и где-то просто реально пробило портал в преисподнюю и фонит теперь оттуда.
— Хен, — говорит Пак Чимин, хороший такой пацан, всего пару месяцев трейни, — хочешь на выходные ко мне в Пусан?
Не то чтобы Хосок рвался дружить со всякими новичками. Но Чимин застенчивый, хорошо танцует и вообще весь какой-то такой… хороший тискательный ребенок, которого хочется хёнить всячески.
— Можно, — уклончиво отвечает Хосок, и Чимин расцветает широкой сияющей улыбкой. Хорошенький, хоть сдохни. Хосок невольно улыбается в ответ. Его отвратительное лето становится чуть приемлемее.
В Пусане классные пляжи и много красивых девчонок. Чонгук с Чимином носятся вдоль кромки воды как пара оголтелых щенков, и Хосоку хорошо.
Напряжение скребет по нервам противно, а полоска на термометре неумолимо ползет вверх. Воздух густой, словно кто-то плеснул на горячие камни воды, и пар теперь стелется вязко по земле.
— У тебя всё получается, — говорит Юнги, — не ссы. Уже вполне достойная лирика, потренируешься ещё немного и будешь дофига райтером. Обещаю.
Юнги мелкий и катастрофически самоуверенный. А ещё бесконечно гениальный и надежный. В его руку хочется вцепиться намертво и хён-хён-хён (Чимин именно так и делает, а Юнги в него почти влюбленный — сложно не очароваться этим ребенком — уж Хосок-то знает). Хосок завидует, Хосок хочет так же — уверенности в завтра.
А потом Юнги ревет, обняв колени, и бубнит что-то про звонок старшего брата. Хосок зарывается пальцами в его волосы, лохматит и говорит растерянно:
— Хён, ну ты чего.
Хён шмыгает носом и просит не рассказывать Чимину. Хосок думает, что это ужасно мило.
Хосок отмечает, что дышать становится чуть легче, и мысленно поздравляет себя с тем, что пережил ещё одно чудовищное сеульское лето.
Намджун снова сползает по стенке с безнадежным выдохом, но что-то словно меняется, а может Техён в качестве шутки подсыпал Хосоку в еду какой дряни, но он вдруг улыбается широко и говорит Намджуну:
— Знаешь что, — Намджун поднимает голову, — всё обязательно будет. Вот увидишь.
Намджун щурится недоверчиво, чуть склоняет голову на бок и только хмыкает в ответ.
Через неделю они оба подписывают контракт.
