Обер, склонившись на палку, осоловело молчит. Толстые пальцы бавара, выдавая его волнение, снова покручивают рюмку.
— Русские сюда не придут,— спокойно говорит бавар и наполняет рюмку.— Аусбург слишком далеко. Не успеют...
Он выпивает с усмешкой. Бавар Вейс теперь уже ни во что не верит. Он думал только о том, кто первым ступит на его двор — русские или американцы.
Русских он не хотел, союзников — тоже. Но что поделаешь? Если уж выбирать, так, конечно, американцев.
Обер же мыслил по-своему, его тревожило будущее Германии, в то, что происходило, ему не хотелось верить.
— Это еще не конец, русский,— как-то обессилено говорит он.— Немецкая армия пойдет вперед. Айн момент, русский фюрер...— он многозначительно поглядел исподлобья,— фюрер еще скажет свое веское слово. Все полетит в пух и прах! Айн момент!.. Германия еще покажет себя, Германия еще сильна! А твои русские на последнем издыхании... Оборванные, слабые, как и ты, они бегут и падают без выстрелов. О, три года Бородино! Три года марафон-Бородино...
Во мне закипела злость, и я даже и не опомнился, как выпалил:
— Кто сильный, а кто слабый — это видать хотя бы по нас с вами, господин обер-лейтенант. Один — обшарпанный, худой, однако, чтоб он был чем-то полезен, его надо только накормить. Другой же... сколько его ни корми...
— Ва-асс? — вытаращился он на меня.— Это про офицера немецкой армии? — Его бамбуковая палка со свистом взвилась над моей головой, раз, второй, хлещет по плечам, здоровой ногой он изо всей силы бьет по табуретке, и я вместе с ней лечу на землю.
Бледный, с пеной на губах, обер выскочил из беседки и поковылял к крыльцу, с лютой ненавистью повторяя: «Русиш швайн...»
— Морской бандит! — крикнул уже с крыльца.— Палюндра!..— бросил еще, считая это, видно, самым страшным оскорблением.
Бавар хоть бы шевельнулся. Будто ничего и не случилось, вылил в свою рюмку остаток вина, не спеша выпил и пошел к запряженной фуре.
Держась как можно ровнее, я иду к воротам. Через открытую калитку на меня испуганно и печально смотрит Курт. То ли ему стыдно, то ли страшно видеть Меня вблизи — он поворачивается и идет по улице первым.
Идем молча.
— Митрофан... Что такое палюндра?
— Полундра — это у моряков тревога, Курт.
— Больван... Его надо держать в длинной рубашке!
Утром мы идем с Куртом по знакомой, уже до тошноты опостылевшей дороге.
После стычки с обером мне ненавистен стал баваров двор, и я корю себя за промах, что не спрятал лопату на поле или не забрал ее с собой в лагерь. Направились бы сразу в поле, а так — надо идти... Чего доброго, этот нацистский выродок еще высунет нос. «Русский дипломат! Как спал после угощенья?.. Может, поболтаем?..» Мне на него наплевать. Просто неприятно его видеть, слышать.
Во дворе никого. Один только Генрих. Он играет с коляской, которую наполнил травой, тарахтит железными колесами от беседки до крыльца.
Я прошёл к навесу, взял лопату и уже направился к воротам, как меня остановил Генрих. У него случилась какая-то авария, и он просит помочь.
Возвращаюсь назад. Поставил лопату у крыльца и опустился возле коляски — маленькой фуры с решетками, загруженной снопиками из лебеды и травы-пласкуши.
— О, маленький бавар везет с поля снопы!.. Что у него случилось?
Это уже я вижу сам. На передней оси сломался шпенек, который держит колесо, чтоб не спадало. Генрих пробовал уже накручивать какие-то нитки, шнурки, но это не помогало.
Он пулей полетел за плоскогубцами и гвоздями, а я кручу, разглядываю в руках алюминиевое кольцо, пытаясь отгадать, откуда оно, от какой машины. На крыльцо, припадая на больную ногу, выскакивает обер.
Продолжение...