Когда мне исполнилось семь лет, Дед взялся обучить меня игре на гитаре. Гитара была потёртой, да что там потёртой - обшарпанной, со сколами лака и ямками на порожках. Дед (на самом деле вовсе не дед, а прадед, но все - и дети, и внуки, и правнуки звали его Дедом) был сухим, прямым как аршин и неразговорчивым. Иногда приходилось потратить несколько часов на уговоры и нытьё, чтобы убедить его рассказать коротенький эпизод оттуда, из той Войны... Дед косил карим глазом, ерошил грубыми заскорузлыми пальцами смоляную бороду, странно и несочетаемо росшую на его серебряной от седины голове. Потом издавал долгий свистящий звук, последствие пробитого осколком левого лёгкого, и начинал говорить. Говорил он как ворожил, слова сплетались в кружева, усыпляли и будили, слова торжествовали и печалились, хлестали наотмашь брызгами ледяной днепровской воды, прожигали струями немецких огнемётов, голодно бурчали в желудке и ошпаривали наркомовской нормой. Дед любил петь, но петь из-за лёгкого долго н