Дуб Тот привык ко всякому. Не возмущался он толпами туристов, растаскивающих на сувениры жёлуди. Не шумел, когда рабочие-арапы опутали его ствол толстенной золотой цепью, отчего сам себе он стал напоминать вырвавшегося из трущоб нувориша, демонстрирующего окружающим своё превосходство и презрение.
Но русалка его раздражала. Была русалка крупной откормленной девицей, обладательницей массивного тугого бюста, округлого живота и толстого, как хвост рыбы-нототении, хвоста.
Зелёные спутанные волосы космами свисали вокруг её нордически-шведского круглого лица, закрывая частично её конопатые щёки и мешая разглядеть блёклые голубые глаза, впитавшие в себя сумрачное обаяние Балтики.
Рыбий хвост на вольном воздухе пересыхал и шелушился, поэтому крупная чешуя обильно покрывала землю под её гнездом, мешая прорастать милым сердцу Дуба Того белым грибам.
Гнездилась русалка сразу на нескольких толстых ветвях, полируя кору толстым круглым чешуйчатым задом. Ветви потрескивали под её тяжестью, и Дуб Тот понимал: если русалка будет толстеть и дальше, пиши пропало. Сломает! Как пить дать - сломает!
Примерно раз в неделю Дуб Тот через посредничество Кота Учёного обращался к администрации Лукоморья с просьбой либо удалить русалку из аттракциона, либо заменить более хрупкой ундиной, плававшей вдоль побережья и всхлипывавшей в лунном свете на непонятном языке: "..."
- Рыбу, наверное, приманивает. Так думал Дуб Тот и жалел малышку.
Но администрация отвечала ему письмами на идиш, которого не знал даже Кот. И ничего не предпринимала.
А Русалка похрапывала на ветвях, да так, что из морщин коры вылетала набившаяся туда кошачья шерсть, ошалевшие короеды и пух от гусиных перьев, оброненных Пушкиным.
- Хоть какая-то от тебя польза, - шептал Дуб Тот, придерживая сучком сползавшую по ветви громадину Русалки.
Русалка благодарно улыбалась во сне жабьим шведским ротиком и норовила посасывать сучок вместо большого пальца.
Пушкин, перебравший со вчерашнего вместе с няней, сидел под Дубом и царапал бумагу пером, записывая странные сны Дуба Того и его обитателей.
Такая вот писательская доля - чужие сны записывать. Даже если ты и с похмелья.