— Ну, говорю я подруге, — что же ты в социальные обобщения опять пустилась? Ты мне о дуре, дуре давай рассказывай и не медли, а то я что-то уставать стала от впечатлений, понимаешь?
— А вот с дурой-то дальше целая особая коллизия получилась да такая, что хоть стой, хоть падай. Ну, короче, говорю я дуре следующее: «А ладно, мадам, соглашаюсь я вас обслуживать в смысле нарядов-то. Только вот что: давайте дальнейшие отношения оформим юридически: сначала обновим вашу расписочку на долги и договорчик на дальнейшие услуги нарисуем, а затем все это у нотариуса заверим, который в нашем ТЦ под боком обретается. А иначе никак и в противном случае придется нам расстаться уже окончательно и бесповоротно. Ощутили ситуацию или нет?»
Она было опять ломаться начала, но, чувствую, что барахло прикупить ей ужас как хочется и тут уж нутром постигаю, что на барахло-то у нее деньги есть, а вот нам-то за честно сделанную работу она платить никак не желает; так что вижу: опять у нее глазенки в разные стороны забегали, задергалась она как-то, прижалась к стене да и говорит: «Ладно, согласна я на Ваши условия и куда теперь нужно идти-то?»
Тут мы все бумажки заново обстряпали, к нотариусу я отзвонилась и отправила дуру, якобы, легитимно наши отношения обставлять, а сама чую, что «здесь-и-сейчас» (как некоторые философы выражаются) они окончательно и покончатся.
Ну, поперлась дура дела вершить, а я девчонок призвала, выстроила как на плацу и говорю: «У меня, дорогушки вы мои, идея родилась как эту вопиющую мерзавку от нас отвадить разом и навсегда, категорично и радикально. И давайте-ка мы в таком особом случае ей некий перфоманс устроим и роли распределим как по сценарию?! Ну, согласны или нет, а то мне одной, подозреваю, никак не справиться, уж слишком липкая сволочь на нас налезла?!»
Они, представь себе, с большим энтузиазмом соглашаются, и быстренько мы все это дело соорудили и к приходу дуры изготовились.
Подождали-подождали и смотрим: ползет наша дура и что-то в фирменном пакете тащит и вся такая трепещущая, в радостном энтузиазме и неком счастливом предвкушении.
«Ах, — говорит, — как мне быстро и аккуратно все бумажки состряпали! И прям все так хорошо сложилось, что не смогла я себя в маленьком, чисто женском удовольствии отказать и зашла, представьте себе, в секс-шоп, а там прикупила себе особое эротическое белье и ужас какое оно дорогое, но мне, вообразите себе, этих денег даже и не жалко, потому что оно шикарное до невозможностев! Вот взгляните-ка, ну, какой ваще мужик устоит против такой шикозности?»
И тут, представь, вываливает она нам на столь вопиюще срамное бельишко, ну, разумеется, в самом диком леопардовом принте, с какими-то мерзкими вставками из искусственного меха на бюстгальтере и штанишках, которые почему-то напоминают куски линялой шкуры невесть какого животного, то ли облезшего со сменой сезона, то ли павшего жертвой внутривидовых разборок.
Ну, посмотрела, посмотрела я на все это дурье богатство, вздрогнула от уже, понимаешь, многократно испытанного физического отвращения и тут мне опять-таки, представь, Маяковский припомнился. Да, вспомни, дорогая ты моя, как у него в «Клопе» один персонаж по похожему случаю орет:
«Бюстгальтеры на меху,
Бюстгальтеры на меху!»
Вот, веришь, когда в юности читала, так не могла понять: что за пакость такая вдруг воображению пролетарского поэта явилась; а сейчас-то, много лет спустя увидела я эту пакость в самой что ни на есть жизненной реальности и опять-таки поняла, что истинно великая литература действительно великим провиденциальным чутьем обладает, и все, что ею некогда было уловлено, имеет тенденцию воспроизводить себя в жизни иногда до мельчайших эмпирических подробностей и нередко с совершенно ошеломительным социальным эффектом.
Так вот: обозрела я эти атрибуты эмпирического мещанского эротизма, о цене дуру спросила; а она, вижу, вся прямо от нетерпения повизгивает и ждет, когда я с ней, как некая безгласная домашняя рабыня, безропотно шопиться пойду.
«Ну, — вопиет, — давайте уж меня облагораживать, а то я вся прямо истерзалась от нетерпения…»
«Ах, мадам, — отвечаю, — не торопитесь, я вас умоляю, поскольку основные терзания у вас впереди: смотрите и наслаждайтесь увиденным».
И тут, представь себе, командую:
«Девчонки, вперед и с орудиями!»
Тут девки мои из наших закутков выскакивают: кто с тряпкой, кто с веником, кто со шваброй и тащат мне наш офисный пылесос, а я встаю в позу, включаю его, поднимаю щетку и начинаю на дуру наступать с некоторой вольной интерпретацией уже ставшего бессмертным гимна:
«Владеть трудом имеем право,
А паразитка – никогда!»
А девчонки хором подхватывают в виде припева:
«Это есть наш последний и решительный бой!
От дуры оголтелой избавим род людской!»
И вот идем на нее строем, решительно, строго, как будто и впрямь на последний бой собрались.
Она опешила, а потом, смотрю, испугалась ужасно, да так, знаешь, как у пролетарского графа Алексея Толстого в одном широко известном произведении было написано: «Под лисой Алисой вдруг оказалась лужа…». Потом, гляжу, малость пришла в себя и орет: «Да это экстремизм! Я в полицию пожалуюсь и мужу тоже и ваще чего вы от меня хотите всеми этими штуками?!»
Я девкам командую: «Пойте дальше и пусть все слышат и на ус мотают!», а ей говорю: «Насчет полиции, мадам, вы уж заткнитесь в тряпочку, поскольку у меня на вас целое досье собрано, и вы об этом прекрасно знаете. А «все это» означает следующее: убирайтесь отсюда прочь, навсегда, немедленно и окончательно, пока дело до серьезных вещей не дошло, поскольку в лице моих девчонок вы с разгневанным народом дело имеете!»
А девчонки снова поют:
«Это есть наш последний и решительный бой!
От дуры оголтелой избавим род людской!»
И вот здесь она, я смотрю, опять из величия в ничтожество как по мановению волшебного жезла обратилась: стоит жалкая, растерянная, несчастная баба, воровайка и пошлота в одном флаконе; и, вообрази себе, что в какой-то особый, почти метафизический момент она это все вдруг осознала и поняла; а потом съежилась, как побитая собачонка, из салона выскочила, и вдруг неизвестно почему вприпрыжку бежать кинулась да каблук у своих лабутенов подломила, а Катька-то, любимая моя помощница, наружу выскочила, руки в бока уперла и орет: «Какаду, какаду, обмаралась на ходу!» И народ весь повылез, кто откуда и ржет, как будто «Комеди клаб» смотрит.
Тут передохнула подруга моя, рюмочку на грудь приняла и спрашивает:
— Ну, что философ, смотришь на нас всех, как будто отродясь ничего подобного не видела?
— Да я, понимаешь, в реальном шоке пребываю от услышанного, и поняла, что закон кругообращения дуры из величия в низость или от «царицы морской» к старухе с разбитым корытом можно к очень многим современным социальным процессам применить и, по-видимому, не только на нашей многострадальной Родине. Уж очень он жизненно емкий и социально многообещающий, как ты думаешь?»
— Ничуть не возражаю, однако. А давайте всем нашим героическим женским собранием вернемся к радостям бытия, пока они у нас еще имеются, а на дуре огромную точку над i поставим, согласна?
— Ох, да давайте, а то, глядишь, и подуреем вместе с ней-то.
НЕ РАДИ ДЕНЕГ, РАДИ СЧАСТЬЯ НА ЗЕМЛЕ!