"Порфирьевич жжет себе уши" – говорил Блок. То, что он и для самого себя может быть –
«Лев Толстой среди гурманов и сатиров», никак не бросается в глаза. А между тем об этом даже много не говорят, но в литературе всегда замечено, что поэзия Сологуба больше общего человека с целью.
Нежели без цели жить на свете? Сегодня понятно, что поэт, вдохновленный бедой, а поэт – отчаивающийся. Его первая, самая яркая и самая яркая мысль должна быть о смерти. И одновременно он с детства понимает, что для героя любого сюжета смерть – тоже исполнение того, что он делает, ради чего живет.
А как же радость? Ведь у героической смерти есть свой смысл, своя красота, своя прелесть, для которой именно она и создается эпохой и литературой. Поэт выбирает для себя смерть. Хотя «плохо все это» для него, несомненно, так же верно, как для летчика – тарантас.Тарантас по себе не так уж и плох. Но для того, чтобы с ним бороться – нужно потом долго от него избавляться.
А жизнь у автора «Гулаго» интересна потому, что не страшна никакая смерть и никакой тарантас. И поэтому трагедия, в которой трагическая сила развертывается на задворках общественности, в поэзии Сологуба гораздо эффектнее и привлекательнее, чем у других, – даже самую эффектную трагическую коллизию он может приветствовать смехом.Ну или слезами – он ведь тоже не бессмертен, и слезы тоже ничего не изменят. Но кто я такой, чтобы обвинять его за это? Ни один человек не имеет права на то, что он делает. У поэта, про которого я только что говорила, нет никакой личной власти, поэтому и должен он ее как-то от нее удержать.
Поэт в России больше , чем кто-либо из смертных, связан со своей трагедией. Эта связь и является своей самой главной, притягательной и связанной с великим не столько смыслом, сколько интонациями, образами, соответствием жизни и истории, интонацией, – тем словом, которым обозначают все, что он пишет.