Три года Серега Правдин не был в родной деревне. Из Ельнянки в город укатил после 9-го класса рабочему ремеслу учиться. Там училище окончил, там и на завод устроился. И первый законный отпуск перед армией решил провести дома…
После первой домашней ночевки стал на рыбалку собираться – шибко по ней соскучился. Удочку, с детских лет сохранившуюся в чулане отыскал, от паутины очистил, леску подергал, поплевал по привычке на ржавый крючок. На лавчонку кособокую перед домом присел - детство вспомнил. И деревушка ответно – до слез родная, ветхая, неухоженная – вся сразу взору открылась. Неподалеку старинный пруд зайчики солнечные пускает. С малых лет помнит Серега, как взрослые сказывали, что в наследство жителям Ельнянки он от графа какого-то достался. Фамилии его, правда, никто не помнил. Зато рыбы, вспоминали всегда мужики, в нем тьма была. К счастью, ее и сегодня хватает. Жаль только травой да камышом зарос...
Рядом с прудом, на пригорке, заброшенный храм. Сколько же ему лет-то?.. Ох, много, наверное. Лет с четырех помнил парень его лукообразный купол. Дважды в тридцатых годах, школьный историк Виктор Васильевич рассказывал, взрывали его. Колокольню-то подчистую смели, как срезали, а сам храм так и не поддался. Видимо, не так просто было сладить с мастерами прошлого. Древние старушки-то сказывали про нее: «Вся белая была, ровно невеста, только маковка золотая, будто корона, венчала головушку ее». А сегодня стоит он с кустами на крыше - бесцветный, никому не нужный...
Сытно пообедав, Серега взял удилище, банку червей, пару бутербродов и степенно пошел к графскому пруду. На любимом месте - с детских лет хорошо помнит его - стоя по колено в густой, словно подсолнечное масло, июльской воде, то и дело вытягивал серебряных линьков, колючих карасей, ленивых окуньков. Добрая была рыбалка, азартная. Так бы вот и стоял, да мало-помалу темнеть стало. Все солнце вроде припекало, а тут осмотрелся – сверкающий краешек его уже на горизонте. С неохотой из воды вышел, на валун присел. Пока курил, вечер окончательно густо-фиолетовым стал, блинообразная луна выкатилась, лягушки хором, перебивая, друг дружку, загалдели. И на блестящей водной поверхности, сквозь занавес трубчатых камышей, Серега явственно различил силуэт лодки и две тени, шевелящиеся в ней.
- Подтягивай, подтягивай, - цедил в темени хриплый, будто простуженный, голос, - упустишь, худо будет. А тот, к кому были адресованы слова, недовольно рычал:
- И так тяну изо всех сил...
На минуту разговор прервался. Тени, держась за что-то невидимое, перебирали руками.
- Тяжело идет, - самодовольно продолжал хриплый, - ужо будет нам на ушку.
«Вот оно что, - смекнул Серега, - и здесь шалят браконьеры. Ну, я им устрою...».
Луна в зенит вышла. Фосфором накрыла воду, камыши, все окрест. И сразу тихо вдруг стало.
«Все живое спать завалилось, - подумал парень, - ну, а этих выслежу. Накажу по полной. Наверняка городские прикатили. Хотят до конца обобрать деревню. Не выйдет! Думают, что рыбинспекции здесь нет так все можно?..».
Серега влез в уснувшие камыши, замер.
Силуэты продолжали орудовать. С трудом подтягивали пружинящую сетку, тужились, падали, ругались. Вновь переваливали улов за борт лодки, и, наконец, поплыли к берегу. Метрах в двадцати от наблюдателя, в густом камышовом углу, лодка приют нашла. Хлюпая по воде, тени переносили на берег снасти, улов, весла. И снова скрипнула согнутая фигура:
- Богатая ушища будет. Гляди, гляди, все что угодно тут. А пескарищи-то какие, у-у-ух! И налим, и лещи. Поболе центнера улова-то.
- Будет, будет, - соглашался бодрый моложавый голос, - только куды мы ее столько денем-то?.. Нешто съедим все?..
- А куды мы денемся, - слышалось в ответ, - а не съедим, дак сейчас же ее туда, обратно, и сбросим…
Разговоры смолкли. Видел парень только, как мельтешат тени, словно привидения, - бегают, пакуют, а напоследок опять в воду вошли и с силой что-то швырнули...
Дождался паренек, как стерлись они из виду. Только и зафиксировал напоследок, как, пригибаясь на фоне храма-свидетеля, удалялись двое неуклюже, прошоркали за собой объемистыми мешками. Выждал чуток, из укрытия выбрался, к месту преступления подошел. Трава - словно в инее от чешуи. В камышах на приколе лодка, цепью за нос прихваченная, а около нее рыба замученная.
«Ну, бракуши, - только и подумал парень, - ну, погодите...».
Серега снова тщательно осмотрел место дележа, постоял, не зная, что предпринять, забрался в лодку. Так бы, наверное, и сидел в ней, пытаясь найти выход из положения, если бы голая ступня не задела что-то острое. Рукой стал шарить под лодочной скамейкой. Поднял напильник, молоток, ножовку. Все инструменты опять назад запихнул. Страшно хотелось курить, но сигарет не было - потерял. Сплюнул зло и чуть не вскрикнул от пришедшей мысли. Ножовка!.. Она, драгоценная, и отомстит. Рука снова полезла в брюхо лодки и победоносно вытащила инструмент. Парень четко различил ее благородную форму, попробовал пальцами зубья, шепотом произнес: «Острая!». Одной рукой крепко ухватив рукоятку, другой, опираясь на борт, около весельного гнезда сделал надпил. Дерево предательски громко скрипнуло, но поддалось. Отлично заточенные зубья вгрызались во влажное дерево.
Летняя ночь не охладила тело, землю, пруд, воздух. По-прежнему было душно, но днем жару нагнетало солнце, сейчас же пот вышибал темп работы. После минутного восстановления сил наступил второй этап уничтожения плавсредства. Отдохнувшая ножовка не сопротивляясь, продолжала утопать в пахнущем рыбой дереве. Туда-сюда, туда-сюда - гуляла она, - то к черным зарослям, то вовнутрь лодки к Серегиной ноге. Вдруг тонюсенькая струйка дала знать, что ножовка дошла до критического места, до воды.
Летняя ночь досыпала. Что-то едва бледное появилось на небе. Редкие звезды слегка потускнели. «Только бы закончить, - торопил себя парень, - во что бы то ни стало надо успеть. Успеть...». Но пилить лодку уже было невозможно. С каждой минутой она все больше и больше заполнялась водой. Силясь и изворачиваясь, Серега расшатал деревянный кол, к которому она крепилась, и, гримасничая от натуги, протащил тяжеленный корпус сквозь заслон камыша, веток и коряг, выволок на сушу, перевернул кверху днищем и довел работу до конца. Закурив, удовлетворенно вздохнул – лодка была ровнехонько раздвоена. Потом вновь перевернул и протащил обе половины обратно в воду…
...Во дворе родительского дома Серега тщательно вымылся, позавтракал и залез на сеновал. И, как только упал в душистое сено, - расслабился и уснул.
Снится парню сон. Будто носится по избе отец его, кричит, руками машет, матери что-то доказывает. Потом посидит маленько на табуретке, ухмыльнется, головой повертит и опять шумит. Проснулся Серега, лежит в сене, блаженствует. А крик отцов почему-то продолжается. Приподнялся на локоть и весь в слух превратился. А отец то на улицу выбегал, то снова в дом заскакивал, и такие словечки из себя выдавливал, что парню до сих пор таких и слышать не доводилось. И только после продолжительной словесной тирады, ужасно уставший, он заключил срывающимся то и дело голосом, обращаясь к жене: "Мать, а мать, это до чего же мы дожили в своей Ельнянке?.. Ну, скажи на милость, до чего?.. Лодку-то после рыбалки подремонтировать сегодня решил. Прихожу на пруд, а она в воде, бедолага, распиленная напополам лежит. Ну, у кого ума хватило до такого дойти?..".
Павел Малышкин