В прошлом году в моей жизни было много хороших книг, но таких, чтобы на «пятёрку» все как-то не попадалось. Даже Несбё, который обычно безоговорочно крут, просто зарезал меня своим «Ножом», решив пойти по какой-то утоптанной голливудской тропинке и поставив героя в картонные декорации с мертворожденным твистом в финале. Ей-богу, все равно что дать нож ребёнку. ⠀
Но не будем о грустных.
Я уже и не надеялась на то, что меня что-то обрадует, как вдруг в самом конце декабря, разгребая книжные горы на своей лоджии, нашла в связке старых фолиантов «Тонкую работу» Сары Уотерс – прекрасную поделку на тему «старая добрая Англия», которую почему-то так и не прочла, купив ее аж в 2004 году. В общем, я ее открыла и пропала на два дня. И смею заметить, книга, способная оторвать тебя на сутки от сериалов и ютьюба, уже достойна нобелевки.
Викторианский роман в наши дни не изнасиловал только ленивый. Мне иногда кажется, что большая часть современных англоязычных писателей, доведись им такой случай, села бы скопом в машину времени и всей толпой отправилась бы в 1850-й год, чтобы променять всю эту вашу бездуховную реальность на возможность описывать перипетии неравных браков в их естественной среде обитания. ⠀
Чаще всего современные фантазии на тему Джен О. и Эмилии Б. можно описать двумя словами - «не очень». Героев берут у покойных не первый век авторов, стряхивают с них книжную плесень, переодевают в платья почище и учат говорить слово «секс». Интриги попроще, слова подлиннее, урезаем нежным барышням принципов и добавляем собственного достоинства. На выходе получаем Диккенса с сиськами и письками. Теперь в каждом втором романе про сельскую пасторальную глушь из-за тяжёлых портьер обязательно выглядывает лесбиянка, которую хлебом не корми, дай стянуть с хозяйки панталоны.
В этом плане роман Сары Уотерс ничем не отличается от своих современных собратьев по книжным премиям ( «Тонкая работа» номинировалась на Букера в 2002 г.) Тут тоже все заимствовано по канону – и сумасшедшие дома с пытками и страшными сёстрами, и уединенная глухая усадьба с больным на всю лысину дядюшкой, и бегство под покровом ночи для венчания в старой церквушке, и грязные воровские трущобы Лондона, и запретная девичья любовь. Но роман при этом все же отличает одно важное свойство – он написан на удивление живо и талантливо. Все элементы, пусть и до зубовной боли узнаваемые, расставлены в нем в каком-то единственно правильном порядке. Я выше перечислила все основные сюжетные крючки, но при этом вы все равно не догадаетесь, как пройдёт по ним нить рассказа. Да, это не элегантный оммаж прекрасной эпохе, а скорее тряпкой по лицу. Но об этом не думается, как о наглом спекулировании на узнавашках - скорее как о ягнёнке, принесенном с чувством глубокого уважения в жертву богам литературного британского Олимпа.
Есть одна черта у большинства современных исторических романов, которая не позволяет им верить – отсутствие точных мелких деталей. Натыкаясь на такое произведение, ты постоянно находишься во власти ощущения, что книга писалась по фильму – куча общих мест, размытое, беглое описание обстоятельств, предметы обихода старательно переписаны из старых романов или заимствованы у сериалов. Чувствуя, что достоверности недостаточно и его вот-вот раскусят, автор маскирует свою неосведомлённость тем, что агрессивно тычет в читателя вопросами размножения. Вся Британия вдруг обнаруживает у себя наличие вторичных половых признаков, все дружно обсуждают, как «это» делается. Дамы называют «месячные» «месячными», испражняются в ночные горшки и все друг друга растлевают, не успевая даже позавтракать. То, о чем Диккенс сотоварищи сообщали стыдливым полунамеком – «раскраснелись щеки», «уединились» «поженились, а наутро графиню тошнило» - теперь сообщается прямым текстом, почти вызывающе. Оказывается, «они поженились, граф достал из потайного кармана свой прибор и использовал его по прямому назначению. И только потом графиню вытошнило остатками полупереваренных устриц в ночной горшок, который услужливо подставила горничная-лесбиянка». Однако попытки шокировать физиологией выглядят нарочитыми. За ними, а также за устаревшей лексикой и громоздким синтаксисом, прячут бедный словарь и поверхностные знания. Вспомните, как раньше писались исторические романы. У Сенкевича в «Quo vadis» ты не перейдешь на следующую страницу, пока не выучишь названия всех помещений в доме патриция. Ты знаешь, чем отличается тепидарий от гипокаустерия, а заодно и то, что римляне, вызывая рвоту после переедания, пользовались перьями фламинго. После прочтения можно открывать онлайн-курс по эпохе Нерона. Но то было раньше. Когда тут изучать эпоху, если на пятки наступает орда молодых литературных баб, которые еще не написали про своего мистера Дарси?
В «Тонкой работе» автор ведет немного другую игру. Она делает упор на интриге и сюжете, не копируя викторианский стиль, не проливая над ним сентиментальные слезы, а ведя повествование на современном языке, богатом и ярком. Словно бы говоря читателю: «Что я поделаю, если мои герои родились там и тогда? Я-то здесь».
За быстро разворачивающейся историей бежишь как за улетающим воздушным шариком, и даже если и отвлекаешься по дороге на подумать («а разве употребляли в середине 19 века понятие «в состоянии аффекта»?), то все равно не надолго. Потому что по-детски интересно, что будет дальше.
Финал, на мой взгляд, немного скомкан. Все сцепились в один клубок и покатились с последних страниц, теряя маски. Диккенс бы так не закончил – он бы долго и мучительно душил читателя, последовательно разворачивая каждую сюжетную линию, пока у бедняги не останется сил только на то, чтобы закрыть книгу в поту и бессилии. Уотерс рубит все ниточки острым ножом, словно вся эта история ей порядком надоела. Но, повторяю, роман от этого не становится менее прекрасным.