О соприкосновении дур с культурой
К своеобразной этой теме из нашего с подругой общего про дур, так сказать, «сериала» подошли мы, однако, не без некоторого предварительного раздумья. Сначала общие свои впечатления на эту тему друг другу высказали, потом с друзьями и с мужьями переговорили, а уж затем, когда дело отстоялось и, согласно великому Стендалю, даже кристаллизироваться начало, снова встретились в месте приватном, то есть в одном из популярных Торговых центров, где посмотрели обоих нас заинтересовавший фильм, после которого, как водится, перекусили, кофе выпили и уж только после этого разговор повели.
Тут вдруг подруга моя снова меня удивила до чрезвычайности следующим рассуждением. «А знаешь, — говорит, чем современная, так сказать, «продвинутая» дура от просто дуры всех веков и народов радикально отличается?»
«Да ничем особенным, — отвечаю, — дура-то, она во все времена и есть дура и все типологические ее качества внимательному и чуткому человеку совершенно очевидны. Ну, вспомни, как ты мне на пушкинскую сказку о рыбаке и рыбке ссылалась и утверждала, что главным и определяющим качеством классической дуры является ну, … полное непонимание своего места в жизни и всего, что из этого следует. Ну, то есть не знает наша дура никаких границ своему самоутверждению, алчет всего и сразу и уж, разумеется, в этом неистребимом, чисто дурьем вожделении всего и вся постоянно выходит из определенных ей Богом и жизнью берегов, крушит все вокруг себя самым отвратительным образом, а уж потом сидит на обломках и воет. Разве не так?»
«Так-то оно так, — она о договаривает, — но заметь, что в иные, более пристойные эпохи никогда она, то есть опять-таки дура-то, не имела особого честолюбия на культуру замахиваться и на свое особое место в ней претендовать. Нет, конечно, и тогда время от времени нашествие дур на культуру случалось, и самые вульгарные содержанки вдруг начинали светские салоны открывать и философов да политиков зазывать к себе для разговоров, однако сами при этом просто создавали фон и обстановку и при серьезных темах молчали себе в тряпочку и не более того. Сейчас же… да ведь это кошмар что такое: дура тут, дура там, на телевидении, социальных сетях, на ютубе, в Инстаграме, в видах и формах, цветах и расцветках. И все к дуре чрезвычайно внимательны и почтительны, интервью у нее берут, про политику с ней рассуждают и уж, боюсь, скоро прямо до того дело дойдет, что она, сердешная, всю проспекцию нашей жизни определять примется и на все случаи жизни свои рекомендации предъявит».
«Действительно, — соглашаюсь, — весь этот социальный маразм нас, так сказать, почти поглотил и уж переваривать начинает; да ведь это же гримаса массовой культуры и общества потребления, причем, конечно, в самом вульгарном виде, а дура-то их всего лишь репрезентирует и идейно оформляет и ничего больше! Да и вообще, ну зачем ты ей, дуре-то такой глобальный и жизнеопределяющий смысл придаешь? Ведь в реальной жизни цена-то ей ровно три копейки и не на ней вся наша жизнь строится, так ведь?»
«Нет, не так, — возражает мне она, — не так и не так, и ни при каких обстоятельствах. Да ты сними с себя-то философическую зашоренность и взгляни на существо дела прямо и просто, без фантазий и ненужных никому совершенно идиотских обобщений. Ну, скажи, мне, и в какие-такие времена обычная, пошлая дура без образования, идей и даже мало-мальских понятий о социально приличном и неприличном вдруг, с порога, так сказать, прямо с места в карьер желает ни много ни мало прямо в вечность прыгнуть, и с истеричностью, прости Господи, извечной хабалки себе там пространство отвоевать? Ведь они сейчас уже книги, представь себе, какие-то пишут то ли уж сами, то ли спичрайтеров нанимают; корявые стишата публикуют да еще на обложках этих ну, просто вопиющих своих творений под блоковских незнакомок рисуются: в шелках, шляпах да перьях; картины каждая вторая малевать принимается да еще эту мазню по превеликому блату в ведущие музеи страны пристроить хочет; и уж, наконец, дело до полного антуража доходит: вдруг у них повсеместно голоса прорезались, и базлают они день-деньской на федеральных каналах, а народ всю эту муть голубую уж я и не знаю как слушает и что на этот счет смекает. И заметь, что поскольку при всем том они есть дуры и ничто более, так в результате всех этих порываний они неизменно впросак попадают, в лужу одним местом хлюпаются и ужасно страдают, причем страдать любят публично да зачастую даже с коммерческим эффектом. Вот недавний пример: написала было только одна многообещающая девица книжонку под названием (представь себе!) «Цена счастья», где чувствительно описала, как из банальной провинциальной дурынды надо становиться «всем»: жить, гулять, любовь и мужа себе находить, а тут муж возьми да ее брось да еще со скандалом! И вот что ты думаешь: дура-то эта от своего места в вечности отказалась и села в уголок, чтобы никто не уволок? Да как бы не так: тут же очень рационально определилась в культурном отношении и начала из себя строить пример для подрастающего поколения. Да что же это такое, а? Мало того, что от дурьего натиска итак вся жизнь по швам трещит, так они еще и наравне с великими пьедесталы себе воздвигают и, отчасти, за наши с тобой денежки».
«Да погоди,- пытаюсь я ее размах перебить и как-то в приличное русло направить, — так ведь в таком случае дура-то наша не дура, а супер-пупер умная, раз она свою природную глупость так ловко монетизировать научилась?»
«Нет, — отвечает она крайне решительно, — она именно дура и ничего более, и все приличные люди это видят и понимают и в основном серьезных дел с дурами не делают, ибо конечный результат тут всегда один и на лицо: расплывшись до невозможности, и всех и вся себе вроде бы подчинив, она вдруг с размаху да с разбегу плюхается в грязь, как я уже тебе раньше говорила, а потом сидит и воет. И вот воет она один раз с большим коммерческим успехом, второй раз – уже с гораздо меньшим, в третий раз – к вытью в добавок вдруг начинает голой в Инстаграме мелькать, а интерес к ней все меньше и меньше и, наконец, прибивает жизнь дуру к своему классическому разбитому корыту, как это и было у великого поэта описано».
«Так скажи же ты мне тогда, — тут уж я ее вопрошаю, — почему экспансия дуры в культуру в наше время до таких немыслимых степеней обозначилась, а? Ведь сама же толковала, что не было этого раньше, ну, во всяком случае в таких ужасающих видах и формах?»
«Я-то скажу, — она говорит, — но вот и ты, философ, сама об этом подумай на досуге. Вот где эта самая ни на есть экзистенция-то, а ты не видишь и не чувствуешь. Но, право же, дорогая, о дуре много толковать нельзя, а то есть у них одно препакостное свойство: все сознание заполнять начинают… и тогда просто от них деваться некуда. Все, ну, решительно все представительницы нашего пола вдруг дурами казаться начинают, и тогда понимаешь, что зашла, ужас как далеко, и надо из этого состояния как-то выбираться. Так что: давай о дуре и культуре в следующий раз продолжим, а?»
Согласилась я, и потом мы с подругой постепенно к другим темам да проблемам перешли.
