– Николай Максимович, все мы видели, как вы вместе с Аидой Гарифулиной исполнили дуэт Церлины и Дон Жуана из оперы «Дон Жуан» в шестом сезоне «Большой оперы», насколько трудно было репетировать эту оперную партию?
– Ну, конечно, трудно, я же не певец. Я могу только «обезьянничать». Конечно, это очень сложно. Опера – это потрясающий жанр, но очень тяжелый жанр, это колоссальный труд. Всем кажется, «ну подумаешь – попеть», нет, это очень трудно, они несколько килограммов могут потерять за спектакль.
– Так же, как и балетные.
– Да, но просто у балетных виден этот физический труд, как они носятся по сцене, а в опере иногда просто стоят на месте и какое же напряжение, чтобы выдавать все эти звуки.
– А видите ли вы сейчас интересных режиссеров в опере, я специально не говорю – оперных, потому что много драматических режиссеров работает сейчас и в этой сфере.
– Я вообще традиционалист и для меня Борис Покровский является эталоном того, что было, и Дзеффирелли, их спектакли. Где-то год назад я попал в очередной раз в Метрополитен-опера на очень старый спектакль «Турандот», который поставил Дзеффирелли, и лишний раз понял, что ничего красивее и лучше в своей жизни я не видел.
Я не люблю оперу в джинсах, мне это уже надоело. Я хочу оперу – красивую, я люблю красоту. Я хочу «Травиату» в том веке, в котором она была, я хочу видеть эту драму в том состоянии, в котором она есть. Мне надоело копаться в психологических несуразностях режиссеров, и их сложный внутренний мир я больше не хочу видеть. Мне это не нравится, ну что я могу сделать, вот я такой зритель.
Могу пример привести. Есть такая опера Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», это очень тяжелая опера, несмотря на то, что это сказка. Меня мама на нее привела еще ребенком в Кремлевский дворец съездов. И одно из самых больших впечатлений в моей жизни в театре – это то, как было сделано, когда Китеж исчезает и становится невидимым, он уходит под воду. Это такая красота – и я хочу такой красоты в театре.