Это уже потом я узнала, что Пашка, ночами разгружая фуры и вагоны, полгода откладывал мне на украшение. Эти серьги стали его первым и последним подарком. Мы уже вовсю готовились к свадьбе, как вдруг меня убила, уничтожила ужасная весть: Пашка, а вместе с ним и еще двое ребят угодили на машине под тяжеленную бетономешалку — они спешили на очередную халтуру. Мой жених тогда копил на наше свадебное путешествие, вот и пахал как проклятый с утра до ночи. Бедный мой Пашенька... В темноте на скользкой дороге парни не сразу заметили впереди машину без габаритных огней. Погибли все трое... На месте погибли. Когда приехала скорая, даже раньше — когда приехала милиция, спасать было уже некого.
Я родилась и воспитывалась в обычной благополучной семье: мать с отцом много работали и выходные предпочитали проводить перед телевизором. Точнее, их таким образом проводил папа, пока мама колдовала на кухне, готовя еду сразу на несколько дней вперед. Впрочем, это совершенно не мешало ей смотреть любимые сериалы, общаться с нами и даже почитывать между делом детективы Донцовой и прочих мастериц этого жанра. Частенько в ее дежурство на кухне проникала наша соседка тетя Настя. Я ее терпеть всегда не могла, но мама считала соседку забавной и любила с ней поболтать. Тетя Настя была вполне еще молода, одинока и очень любвеобильна — постоянно рассказывала маме о новых романах и страстях, что бушевали в ее душе.
Страсти на самом деле бушевали — в этом не было сомнения. Однажды я собственными глазами видела, как один весьма представительный мужчина — жгучий брюнет — засыпал весь коридор перед дверью тети Насти белыми розами. Я еще подумала: это сколько ж денег он за цветы отдал — тогда розы зимой были удовольствием не из дешевых. Впрочем, широкий жест брюнету не помог — больше я его не видела, а тетя Настя, посмеиваясь, рассказала маме через несколько дней, что дала тому ловеласу от ворот поворот — у него на Северном Кавказе, как выяснилось, была семья: жена и то ли трое, то ли четверо детей.
Мама, видимо, воспринимала романы тети Насти как еще один сериал... Во всяком случае, ей было интересно, что будет дальше. А авантюрная соседка умело этот интерес поддерживала: подпускала то любовных деталей, то почти детективных... Я попробовала настроить папу против этой глупой бабы, но отец, хохотнув, сказал: «Ну маме же хочется поучаствовать хотя бы в чужих приключениях! Надоели мы ей со скучными кухонными заботами! Что она в жизни видела? В 18 лет вышла за меня замуж, с тех пор нас и обихаживает. Так что пусть Настя ее временами развлекает — вреда от этого никакого, а маме радость».
Папа мой всегда был с юмором, а мне все равно не нравилась мамина подруга. Впрочем, скоро я стала проводить дома так мало времени, что мне уже все равно было — кто развлекает маму по выходным и кто дежурит теперь под дверью у тети Насти. В последнем классе школы настигла меня моя самая главная и отчаянная любовь в жизни. Пашка жил в нашем дворе, в соседнем доме, и в детстве не воспринимался мною как объект, достойный девичьего внимания. Мне нравились другие мальчики — аккуратные и вежливые. Он таким не был.
Пашка вечно влипал в какие-то истории. Нет, он не был хулиганом — хулиганы мне тоже никогда не нравились. Он был мечтателем и сорвиголовой. Он вечно что-то мастерил в старом гараже, оставшемся от покойного отца. Однажды смастерил планер. Даже не планер, а что-то вреде крыльев, и сиганул, прицепив их себе за спину, с третьего этажа. Хорошо, что не с пятого.
В результате отделался переломом лодыжки. За Пашкой после этого случая был установлен тотальный контроль со стороны матери и нашего участкового — дяди Андрея, однако будущий мой избранник все равно умудрился устроить в гараже взрыв (реактивный двигатель для ракеты конструировал), а потом чуть не утопил на каноэ собственной конструкции одноклассника — парень, как выяснилось, не умел плавать. Впрочем, хватит о Пашкиных подвигах, тем более что к 17 годам он кардинально изменился — посерьезнел. И не только...
Пашка превратился в настоящего красавца. И все наши девочки влюбились — разом. Я помню, что даже скрывала свой интерес — слишком велика была конкуренция. Пашка первым подошел ко мне — это было на школьной дискотеке, — я расцвела под завистливыми взглядами подруг. И все тогда началось. Провожания, свидания, цветы... Осенними вечерами мы гуляли с ним по аллеям дотемна, целовались... Мама потом мне выговаривала, а отец защищал:
— Ей же 17 лет! Себя-то вспомни!
— Вот именно! Помню. Очень хорошо помню! И не хочу, чтобы она, как я, впряглась в семейную лямку уже в этом возрасте... Влюбилась она! Я тоже влюбилась. И что? Пеленки, кухня, родительские собрания, коклюш, свинка, ветрянка. И так всю жизнь... думала теперь немного передохнуть, так нет же — судя по всему, вторая серия намечается: теперь уже с внуками.
Мама кипятилась, но я на нее не обижалась, знала, что вся ее резкость из-за огромной ко мне любви.
На 18 лет Пашка подарил мне золотые серьги с маленькими бриллиантами. Мама всплеснула руками: «Ну все! Женихи только такие подарки делают...»
— Сума сошел?! — воскликнула я, увидев в открытой коробочке сверкающую красоту. — Откуда ты деньги-то взял?
— Заработал, -- гордо ответил Пашка, стараясь не выдавать своих эмоций, как и положено настоящему мужчине.
Это уже потом я узнала, что Пашка, ночами разгружая фуры и вагоны, полгода откладывал мне на украшение. Эти серьги стали его первым и последним подарком. Мы уже вовсю готовились к свадьбе, как вдруг меня убила, уничтожила ужасная весть: Пашка, а вместе с ним и еще двое ребят угодили на машине под тяжеленую бетономешалку — они спешили на очередную халтуру. Мой жених тогда копил на наше свадебное путешествие, вот и пахал как проклятый с утра до ночи. Бедный мой Пашенька... В темноте на скользкой дороге парни не сразу заметили впереди машину без габаритных огней. Погибли все трое... На месте погибли. Когда приехала скорая, даже раньше — когда приехала милиция, спасать было уже некого.
Похороны вспоминать тяжело. Да и что их вспоминать... Ко мне особо никто и не подходил, все были возле матери Паши. Та кричала от горя так, словно ее разрывают на части, жгут каленым железом. Выплеснув в серое хмурое небо всю свою боль и отчаяние, несчастная женщина вдруг начинала сползать на землю — лишалась чувств. Ее тут же подхватывали два здоровенных парня — кажется, Пашкины троюродные братья — и сажали на облезлый табурет, стоявший возле кучи могильной земли. Вы не поверите — Пашкину могилу кладбищенским работягам и закапывать-то толком не пришлось: подровняли холмик, утрамбовали, поставили крест, венки положили. Столько было на похоронах народа, что по горсти наполнили яму. Я тоже бросила пригоршню черной сырой земли — подошла последней. Бросила и убежала, обогнав на главной аллее кладбища Пашкину мать, его друзей и родственников. Меня не окликнули. Я не в обиде. Им не до меня было — такое горе...
Через пару недель после похорон я почувствовала, что осталась не одна — мой Паша оставил со мной частичку себя: я ждала ребенка. Для несостоявшейся моей свекрови это стало утешением, настоящим спасением — продолжение потерянного сына в малыше. Она так ждала внука и теперь на него не нарадуется! А вот я в тот момент даже радости не испытала — теперь мне стыдно! Я так страдала без любимого, что не могла радоваться его сыну... А что будет сын, я знала с первой минуты. Наверняка знала. Не понимаю, откуда и почему...
Я назвала малыша Митей. И обожала его, конечно. Он спас меня от не проходящей тоски... Однажды, гуляя с ним, годовалым, я потеряла сережку — ту самую, подарок Пашки. В отчаянии я ходила по дорожкам парка туда-сюда снова и снова… Плакала, злилась, подбрасывала ногами желтые листья и молилась, молилась: «Господи, помоги же мне отыскать его подарок! Это ж все, что мне осталось от Паши!»
Вернувшись домой, я — злая и заплаканная — застала на кухне у мамы хохочущую и сияющую тетю Настю. Она что-то оживленно рассказывала маме, покручивая на пальце крупный перстень с изумрудом. Видно, хвасталась очередным хахалем. Такое меня зло взяло — вот же, вертихвостка старая! Пора уж о Боге подумать, а она никак не угомонится! Что-то я такое ей сказала, наверное, обидное. Она вдруг посерьезнела, поглядела на меня с укором и строго произнесла: «Ты, милая, напрасно на меня переносишь свои беды! Не я же виновата, что ты потеряла подарок жениха, правда? Да и сережка твоя никуда не делась, ждет тебя под третьей лавкой от забора, на той аллее, что ведет к пруду...»
Я фыркнула — и недоверчиво, и виновато. Правда, чего я на нее окрысилась?! Глупо вымещать на посторонней тетке свои срывы. О том, чтобы пойти на указанное место за сережкой, в тот момент я даже и не думала. Ночью мне приснился Пашка. Вообще-то он мне часто снился, но тут он еще и заговорил. Этого раньше не было. И сказал он мне что-то странное, я не сразу поняла, о чем это...
Примерно так: «Ты напрасно не веришь людям. Иногда даже сказанная ими глупость имеет смысл...» На следующий день, оставив сына Пашкиной маме, я бросилась туда, куда посылала меня тетя Настя. Нашла эту третью от забора лавочку, кинулась на колени и давай руками прочесывать землю. И нашла! Нашла свою драгоценность... Моя сережка с бриллиантом лежала в ямке, прикрытая розово-желтым резным листом. Я плакала от счастья. И уж с тех пор никогда не грубила маминой подруге. Кстати, когда я пыталась у нее выяснить, как она узнала‚ где искать мою потерю, тетя Настя отмахнулась: «Да не знаю я... Просто иногда вижу какие-то картинки. Не могу объяснить». Моя мама потом так прокомментировала эту удивительную подсказку: «Настя многое может, у нее дар помогать людям, но вот себе помочь не может. Невезучая она. Ни мужа, ни детей — страдает: вся ее веселость напускная. Ей давно хочется обычных бабских радостей — борщей по воскресеньям, бессонных ночей в детской и мужа, который похрапывает рядом. Ты думаешь, эти ее романы от хорошей жизни? Нет, просто не встретила настоящую любовь...»
Я часто вспоминаю мамины слова и думаю: а ведь я встретила. Ту самую — настоящую любовь. Свидание с ней было недолгим, увы. Но за все те дни, часы, минуты и даже секунды, что Паша был со мной рядом, я благодарна Провидению. Я не ропщу на судьбу. Казалось бы, счастье мое ушло навсегда, но, с другой стороны, ничто не способно отнять у меня той радости, что я испытала, отчаяние и боль не могут затмить моего света, имя которому — Паша и Митя.