... Флайка - это такая машина с "тарелкой" . Обычно это фургон, напичканый передающей аппаратурой, со спутниковой антенной на крыше, и стоимостью как самолёт. С её помощью журналисты передают материал в редакцию, а спутниковая связь позволяет делать это быстро и практически отовсюду.
Флайки разных каналов плотно припарковались вдоль набережной, отсекая тротуар от проезжей части, на которой толпились митингующие. Съемочные группы работали на тротуаре, беря фоном противоположный берег. Именно там происходило основное действо, а на нашем берегу толкались те, кто не вместился на основной площадке, перетекая к нам через мост неподалеку.
Ковальски сразу предупредил нас о провокациях. Губернаторский NewsTv не давал покоя оппозиционно настроенным гражданам. Я поставил камеру на штатив и настроился. Меркюри нацепил на лацкан куртки Ковальски "петличку" - маленький микрофон на прищепке, и заставил корра посчитать, чтоб проверить звук. Заглянули на флайку узнать, всё ли в порядке с сигналом. "Да закрывайте дверь! - заругались флайщики - не май месяц!" Всем было нервно.
Подошло время эфира. Ковальски заулыбался в камеру, поправил наушник обратной связи и закивал - значит прямой эфир начался. "Да, здравствуйте, коллеги, здесь, на Набережной, по данным полиции, собралось около пятнадцати тысяч митингующих..." И тут за нашими спинами раздался вопль заводилы: "Корреспондент врёт! Не верьте ему!" Я обернулся от камеры, и увидел, что в щель между флайками лезут агрессивные люди. Меркюри сориентировался, скинул наушники, и встал на пути первых наступающих. Митингующие прорвались на тротуар, и стали заполнять его узкое пространство, между "тарелками" и парапетом. Линия фронта увеличилась, и уже мне пришлось бросить камеру и занять оборону. "Дай я пройду - орал потрепанный мужик, к тому же нетрезвый - я всё расскажу в камеру, какие пятнадцать тысяч, тут все пятьдесят!" Я держал мужика за руки, отталкивал его подальше от оборудования. Пытаясь говорить без лишних нервов, я просил его успокоиться и не мешать работать. Слева от меня слышалась отборная ругань: "Да ты тварь, мразь! Мамку я твою имел! Пусти говорю! Ни чести, ни совести у вас нет! Продажные сволочи, монаршие подмахалы!" Я повернул голову и увидел щуплого оппозиционера - заводилу, бросающего гадости в лицо Меркюри. За заводилой бушевала толпа. Рослый, плечистый Меркюри сжал кулаки и насупился. Я понял, что сейчас произойдет. Один удар и нам кранты. Толпа пройдется по нам, как стая рыжих собак. Нас растопчут, сомнут, раздавят рёбра и головы, разнесут в пыль аппаратуру, перевернут флайку и скинут всех нас в реку. Они ждут этого удара, ждут, когда мы развяжем им руки. Провокация, как она есть! Меркюри растеряно оглянулся на меня, я покачал головой "Не смей!", и звукарь разжал кулаки. Нужно было дождаться конца прямого эфира - главной цели провокации. А эфир между прочим длился пятнадцать минут. Всё это время мы с Меркюри стояли, под градом ругательств и сквернословия, отпихивая людей, как заведённые повторяя: "Пожалуйста успокойтесь! Не мешайте работать!"
К концу эфира, видя нашу непробиваемость, толпа схлынула, заводила сник и все начали разбегаться. Но Ковальски каков! За весь эфир и глазом не моргнул, говорил без запинок и нервов, как-будто и не происходило ничего. Профи! Зато когда эфир закончился, он покивал немного в камеру, улыбаясь, затем улыбка исчезла, глаза налились кровью и Ковальски заорал, сдирая с лацкана "петличку": "Снимите с меня эту х...ню!", и перекрывая рёв митинга и имея ввиду заводилу, продолжил: "ГДЕ ЭТА КОЗЛИНА?!" - убежал, раскидывая остатки провокаторов, искать обидчика...