Посвящается памяти отца
Читать книжки под одеялом я любила всегда. Там описывались приключения героев, их борьба со злом, боль и отчаяние, сладкий вкус победы. Я тщательно прятала от родителей фонарик, на который накопила сама. И думала, что никто не знал, какая я хитрая. Да ещё и батарейки в нём никогда не кончались. Они, словно не гаснущие звёзды, давали силу моему фонарю...
Теперь я знаю, что даже Durasel в фонаре "живёт", максимум – месяц, при такой-то нагрузке...
Ты рассказывал мне лесные истории. О том, что бурундук может повеситься на развилке веток, если разорить его гнездо. Я тогда так плакала – ты же охотник! Как тебе можно не верить!? И долго не хотела верить в то, что твоя история – просто вымысел. А теперь я доказываю другому человеку, что хвост у бурундука не отрастёт, как у ящерицы. Да, пап, он дёрнул нечаянно зверюшку за хвост – хотел поймать. Для меня. Как ты когда-то поймал белку, а она "загрызла" твою верхонку, помнишь?
Я знаю, что у сойки в клюве помещается 42 кедровых орешка...
Я унаследовала твою любовь к рюкзакам, в которых могло поместится полмира и ещё – кусочек твоей тайги. Я до сих пор кладу Тайге подношение на пенёк, если захожу в ней в гости, и, уходя, тоже оставляю гостинец.
Я помню, как мама принесла "Банное мыло" в бумажной упаковке, а ты, коварно хохоча, написал впереди букву "Е". Теперь я тоже так делаю. Мне это так понравилось! А тогда нам обоим пришлось уворачиваться от маминых тапков.
Помню, как совсем маленькая, хотела повисеть на твоей руке: " Не сломается?" – "Может..." – ''Тогда не надо!"
И слезла. Кто ж знал, что ты так приучал меня к тому, что мир не всегда надёжен. И не всегда небо ясное над головой.
Я часто таскала спички из правого кармана твоего рюкзака, чтобы жечь на речке костры, а ты просто каждый раз клал их именно в это место... И смеялся потом – кто ещё кого обдурил?
Помню, как запальную свечу у мотоцикла попыталась открутить голыми пальцами... Но не орала потом. Вдруг не возьмёшь с собой в следующий раз? Лишь зло молчала: на себя, на несправедливость Вселенной (ога). А ты засыпал кукурузу в выхлопную трубу и подгазовал. Блин, пап! – это был самый вкусный попкорн в мире!
Помню, как шипели друг на друга из-за "Дерсу Узала". Обоим хотелось узнать, что будет дальше. Но тебе не очень нравилось читать по ролям, а я быстро читать не умела... Я купила недавно себе эту книгу, и всё думала подарить тебе. Твоя же книга так истрепалась! Не успела.
Не успела столько всего показать и поводить по моей тайге из камня и бетона, рассказать, что если бронзовому Льву на Опере прошептать на ухо желание – оно сбудется. Не показала, как здорово разносится моё кукарекание с горы Дивана громким эхом.
В памяти телефона я до сих пор храню твой номер и песни " Сектора Газа", что скидывала тебе. Знаешь, здесь напридумывали другую: про Шульца и Ганса, как они "в корчме сидели". Тебе бы очень понравилось!...
Как-то ты мне сказал, что люди не умирают, а просто уходят "в долгую экспедицию на звезду Альфа Центавра" и видят всё, что происходит у нас. Просто связь односторонняя или с невероятными помехами, которые "часто помехуют". Вот и не могут оттуда до нас "дозвониться", да и не нужно: у каждого свой путь, просто все мы там встретимся.
Пап, надеюсь, ты, наблюдая за мной, в своей экспедиции разбил только пару экранов и клавиатур.
И ещё я знаю, что где-то там ты собрал и повесил ещё один фонарь, чтобы сюда он всегда светил...
