Вот раньше, чтоб соприкоснуться с жизнью народа, писатели ехали к себе в именье; вдохновлялись, пили кофий у себя в кабинете, ходили не убранные лишь в халатах и нижних рубахах, заглядывались на пышащих здоровьем дворовых девок, пороли крестьян на конюшни, заменяли барщину лёгким оброком, страдали за судьбу народа, спорили вероятно с соседом за картами о правильности своих решений.. что там ещё? Писали потом.
О великих их душах, о настоящих талантах, характерах, пили наверное, курили лучший табак из тонких листов и вновь писали в ночи, сгорбившись над столом в свете свечи.
Ну или примерно. Или не все. В любом случае чтоб понять народ ехали куда-то понимать.
Я про то, что чтобы сейчас соприкоснуться с жизнью настоящего русского человека, увидеть его характер, объять великую загадочную необъятную душу, достаточно проехать в автобусе.
Автобус номер 71 но это не важно. Утро, город, самый обыкновенный в самой что ни есть жопе мира, хотя в России любой город можно ею назвать, Красноярск в котором я живу, какой-нибудь Саратов где я ни разу не была, Челябинск о котором ходят легенды.. Краснодар может быть.. Приморский Таганрог, там жила моя однокласница, говорит Красноярск лучше.
А мне всё хотелось куда то туда, к морю… где солнца больше, и яблоки в садах
Вернёмся; Россия, Красноярск, март, автобус, утро.
Автобус относительно полон. Люди стоят плотно, но не настолько чтоб хотелось убивать. Кто-то справа дышит чесноком, кто-то слева перегаром.
Обычное утро.
Вообще если кто-то ждёт чего-то необычного, может закончить прямо здесь, необычного не будет. Будет просто небольшой портрет героев нашего времени. Зарисовка из автобуса.
Кондуктор, мужик смешанной национальности, под два метра ростом проталкивается между пассажирами как ледокол через по апрельскому морю.Не то чтобы я видела ледоколы, но мне кажется сравнение уместно.
Когда он отрывает билетики, у него трясутся руки, примерно также как у меня в первый рабочий день, от того что я боюсь накосячить и заставить людей ждать.
Как забавно, взрослый мужчина и переживает что может причинить неудобство своей работой. Ещё создаётся ощущение что больше всего ему хочется свернуться калачиком под сидением и никогда не видеть людей.
Может он хочет вернуться в детство и тоже бегать беззаботно по покосам собирая в горсть землянику а не мелочь за проезд?
Передо мной стоит мальчик в голубой шапочке с помпоном и наклейкой «TOM HILFIGER» я улыбаюсь. Будь она настоящей, она стоила двухмесячную зарплату его матери. И навряд ли они ездили бы в автобусе.
Мать мальчика кричит на него, как я понимаю из взглядов других на неё пассажиров. Она тянет его за рукав к себе и он послушно становится рядом. Не понимаю почему ему нельзя было стоять там где ему удобно.
Теперь они стоят сбоку и немного сзади от меня. Она продолжает ругать за что-то ребенка. Я замечаю как у женщины дёргается голова. Непроизвольно. Просто сама по себе. Как глаз, иногда у уставших, перенервничавших людей, но голова. Целиком. Вся. Относительно тела.
Это очень странно и почему-то завораживающе. Я постоянно, то и дело смотрю на неё, а когда поднимаю взгляд понимаю что не одна я, но и женщина напротив выхода, у окна.
Так и едем. Мы с ней смотрим на женщину с ребенком, затем друг на друга и спешно отводим глаза.
В её глазах, сострадание, непонимание, и ещё что-то непонятное мне. И стыд. За эту женщину.
За пару остановок до своей, я пробираюсь ближе к выходу и вижу что она с коляской. А в коляске спящий ребенок.
Я поняла что это было, не понятное в глазах женщины–страх. Страх что она станет такой же – орущей на своего ребенка, с дергающейся головой.
Я случайно поднимаю голову и встречаюсь взглядом с молодой девушкой с неприятным выражением лица. Долю секунды она смотрит на меня как на говно, а потом я понимаю что смотрю в зеркало повешанное у выхода.
Я выхожу.
Выходящий передо мной мужчина, лет 40 подаёт руку своей женщине и они идут дальше.
Вот и всё пожалуй.
Это и есть портрет нашего времени.