Михайло Ломоносов после долгих лет формульных скитаний и пробирочных погружений открыл закон сохранения массы. Как вывел он своим обглоданным кислотой пером - масса веществ, участвующих в химических реакциях, как её не крути, - сохраняется. Утверждал это и доказывал. В качестве же примера учёный приводил, во-первых, свой личный опыт, когда он, перемещая свое человеческое вещество из Архангельска в Москву и участвуя в тесных реакция с зимой, природой и осадками, тем не менее, встал в белокаменной на весы и обнаружил, что не потерял в результате ни грамма. А, во-вторых, отмечал тот факт, что он уже который год вступает в злостные реакции с немцами из Академии наук и при этом всячески продолжает сохранять массу недовольства, удивляющую своим постоянством.
Немцы из Академии наук первыми строили козни молодому учёному. Да так их хитросплетали, что один раз чуть и взаправду не устроили суд над русским двигателем прогресса. Уже и смертный приговор на рабочий стол в императорскому двор подбросили. Благо императрица Елизавета обладала не каждому главе государства данной особенностью читать то, что подписываешь, и, заприметив в стопке указов распоряжение о виселице для Ломоносова, не стала лениться и равнодушничать, а резонно изобразила прилежным почерком в шапке документа резолюцию: "С фига ли?"
Поэтому Ломоносову с немецким братом приходилось держать всю жизнь ухо в остро. И потому ему досталась от немецкого брата масса впечатлений, которые он, по всем правилам русского лежания на печи, копил и очень долго укрывал своим могучим телом. Вил их в аккуратное гнёздышко, размещал по ровным стопочкам. Иногда даже посещал психотерапевта, называвшегося в те годы без всяких дифирамб, попросту - собутыльником. Густел эмоциональными красками, увеличивался негативным объемом.
До тех пор, пока как-то раз после очередного сеанса психотерапии, придя домой в весьма стойкой психологической гармонии, но в весьма расшатанном физическом равновесии, таки не выдержал и не вылил всё накопленное и сформированное наружу.
В старинные времена Елизаветы Петровны трудно было представить, что такое современный синематограф. Ещё труднее было предположить, кто такой Квентин Тарантино и как будут выглядеть его насыщенные точечным насилием фильмы. Однако также нельзя и не дооценивать мастерство психотерапевта, который имелся в личном распоряжении у Михайло Васильевича. Как и нельзя пренебрегать уровнем накопленного негатива к иноземцам. Психотерапевт у архангельского самородка был настолько квалифицированным, а ненависть к немецким коллегам настолько ярой, что он овладел способностью заглядывать в будущее и предсказывать сцены из голливудских фильмов. В дождливый сентябрьский понедельник 1742 года, Михайло Ломоносов, вернувшись в пьяном виде домой и не обнаружив дорогой ему епанчи (в коей подразумевалось не что-то плохое и мерзкое, как подумалось читателю, а всего лишь черный плащ), взял и быстренько набросал первый сценарий к фильму Квентина Тарантино. И выглядело это следующим образом.
В 20:31 Михайло Ломоносов, не найдя в своей спальне вышеназванной епанчи, в коей подразумевался уже не только черный плащ, но и тот человек, который смел его украсть, - в эмоциях выскочил во двор, подставляя весь свой проспиртованный корпус такому же косому, как он, дождю.
В 20:32 Михайло Ломоносов решает, что для поиска плаща каждому Холмсу нужен свой Ватсон. Он возвращается в дом и бросается на розыск полагающегося ему, согласно райдеру, детективного партнёра.
В 21:10 Ватсон отыскивается. Им оказывается в ближайшем рассмотрении слуга Митька, успевший принять такое же, как его патрон, нетрезвое состояние.
В 21:30 Михайло Ломоносов и Митька, заканчивая внеплановый и явно лишний сеанс домашней психотерапии, решают, что епанча - это краеугольный камень русской науки и что ее нужно срочно вынимать из лап иноземцев.
В 21:35 Михайло Ломоносов и Митька, которого в течение сеанса психотерапии переименовали в "достойного войны, огня и меча" рыцаря Дмитрия Степановича, собирают Всенародное Вече, состоящее исключительно из их двоих, и приходят к выводу, что епанче быть и вынимать ее у немцев.
В 21:45 Всенародное Вече решает, что немцы повсюду. Но самые немецкие немцы находятся в данную секунду в соседней комнате садовника Штурма, откуда слышен наглый шум празднества, откуда доносится вызывающий гам отдыхательства.
В 21:46 Всенародное Вече врывается в комнату Штурма и обнаруживает помимо самого хозяина апартаментов его гостей: переводчиков Грове и Шмидта, лекаря Брашке, унтер-камериста Люрсениуса, бухгалтера Прейсера, бухгалтера Битнер и копииста Албома.
В 21:46 Михайло Ломоносов отделяется от Всенародного Вече и, выходя на передний план, звукоизъявляется перед собравшейся публикой громогласным басом: "А где епанча?" К этому почти матерному слову на "е", им тут же добавляются "не почти" матерные слова слова на "о", на "х", а также ин а ряд других букв, так обожаемой Михайло Васильевичем кириллицы.
В 21:49 Михайло Ломоносов в результате дальнейшего применения лингвистической акробатики, освоенной им ещё в родной деревне во время управления лошадью, так и не получает признательных показаний от обвиненных Всенародным Вече иностранных гостей.
В 21:50 лекарь Брашке имеет смелость встать из-за стола и обвинить Всенародное Вече в необъективности и потасовке результатов голосования, предлагая указанной форме народного собрания расформироваться и пойти на второй этаж спать.
В 21:50, не закончив свою мудрую мысль, пропитанную насквозь пацифизмом и нежным отношением к цветущим лютикам, лекарь Брашке, удивлённо наблюдает, как Всенародное Вече на его глазах в течение двух секунд сбрасывает свои демократические полномочия, и из его недр несётся вполне себе деспотический кулак, попадая прямо туда, откуда у парламентера-иностранца возникла столь дипломатическая и культурная мысль.
В 21:51 к лежащему на земле в полусознательном состоянии лекарю Брашке, не приходит на ум не один из постулатов Гиппократа, и он отказывается верить в гуманное учение древнего грека о помощи людям. А унтер-камерист Люрсениус, понимая, что очутился перед лицом разбушевавшегося антиберлинского ига без врачебной помощи, решает удариться об все ещё выставленный ломоносовский кулак самостоятельно, дабы смягчить муки от долгого и мучительного ожидания его прибытия в дальнем углу комнаты.
В 21:52 переводчики Грове и Шмидт пытаются успокоить не на шутку разгорячившегося Михайло Васильевича и переводят ему с немецкого на русский язык что-то типа звуков альпийской природы. Но вместо ожидаемой релаксации они получают за свой ломанный русский свои ломанные носы. От ломающего носы Ломоносова.
В 21:52 в бой вступает правый фланг русского войска в лице бронзового щеками рыцаря-князя Дмитрия Степановича. Он отрывистым галопом проносится по едва тепленьким и валяющимся по полу тевтонам и сталкивается лицом к лицу с копиистом Албомом. Значение слова копиист рыцарь-князь Дмитрий Степанович не понимает. Профессию копиист он не понимает вдвойне. А все непонятное в этом мире Дмитрий Степанович предпочитает сбрасывать со счетов. Что, собственно, и делает с копиистом Албомом. Только сбрасывает его не "со счетов", а прямо в окно уже не шумящей празднеством и отдыхательством комнаты.
В 21:53 очарованный поступком своего верного соратника Ломоносов задаёт риторический вопрос: "А что так можно было?" И хватает за шкирку очень кстати попавшегося под руку бухгалтера Битнера. После чего он делает то, о чем мечтал каждый рабочий завода, на котором немецкий финансист последний год начислял заработанную плату - выбрасывает его со всеми потрохами в окно.
В 21:53 бухгалтер Прейсер, наблюдая за всеми потрохами своего коллеги, по школьной привычке включает в уме математические расчеты. Но, не находя в них ни одного удачного для себя исхода, самостоятельно встаёт на подоконник и делает неровный шаг в промозглый прямоугольник петербургского двора.
На следующий день утренние лучи сентябрьского солнца застают Михаила Васильевича Ломоносова в тесных оковах гвардейской тюрьмы. Рядом с бывшим председателем Всенародного Вече сопит уже не его половина войска, а понурый слуга Митька. Учёный ворочается на неудобной деревянной койке, и, вытягивая во сне далеко вперёд свою могучую руку, продолжает, не просыпаясь, отмахиваться от наступающих со всех сторон немцев. Они будут окружать академика всю его насыщенную жизнь. Но, так и не найдя слабины в этой крепкой крепости, отступят, капитулировав известием о том, что русский народ, хоть и простоват на вид, хоть и не моден до одежд, да и не высок до манер, но тоже вполне себе способен носить гордое звание российского ученого.