Часть вторая, она же последняя.
А оно все ближе и ближе.
Смотрю члены группы уже расползаются из-за булыги в разные стороны, оставляя меня наедине (это кстати по инструкции так положено было). Быстрей всех отползал врач, а председатель впал в ступор и нажал на спуск красногорска.
И, между прочим, вполне приличные кадры получились, уж не хуже тех знаменитых - аляскинских. И это понятно, что телеобъектив к камере наш председатель изготовил из собственного телескопа Мицар-2, и в хорошую погоду в него из Ташкента было видно коммунизм. Самый пик.
В общем вспомнил я и жену свою и нашу комсоргшу, по сравнению с женой она и так-то была ангел, а тут показалась мне архангелом. Блин, - думаю, - хорошо, если это йети-кобель, а если ...
А оно встало на дыбы, вытянуло из-за спины какой-то дрын (в сумераках не разобрать), да как заорет: А ну встать всем, зеленая вошь. И стоять, пока я стрелять буду.
Нет, все-таки до чего смачно и доходчиво умели выражаться советские сержанты при исполнении. На фоне уже темнеющего неба, он действительно здорово смахивал на матерого обезьяна. Если бы не коромысло в руках, то вообще получились бы отличные кадры, которые могли бы занять достойное место в соответствующих анналах. Но с коромыслом он никак не вписывался в классификацию, а пройтись второй раз ему уже не пришлось.
Девки наши сразу вскочили на ноги и закричали радостно и испуганно: «Дяденька, мы свои». А вторая еще и добавила: «Люди мы. Советские».
Когда он подгреб к нам, такой мужественный, такой родной, в своей почти ковбойской шляпе, с двойными искусно сточенными каблуками на кирзачах грамофаном, с ремнем на … непонятно на чем держащемся и с коромыслом этим своим, я прямо умилился от гордости за отчизну. Дембель, одно слово – дембель.
Врач отряхивался в сторонке с независимым видом, я плакал от умиления, председатель из своего ступора все не выходил, а продолжал упорно давить на спуск Красногорска, хотя завод у того давно кончился, целясь телевиком воздвигшемуся уже прямо над ним антропоиду куда-то в район пряжки ремня. При этом он еще двигал туда сюда рычаг трансфокатора. Сразу было видно, что в армии он не был и знает об ней что-то сильно нехорошее. А вот специалист по шАровым продолжал ползти, по-пластунски и с ускорением. Может, тоже впал в ступор, не знаю и наплевать на него.
Ну а девки, есть девки. Если они в процессе научного поиска, им что дембель, что йети - все одно и поэтому они продолжали действовать по инструкции и вступили в контакт.
В общем дело кончилось тем, что мы заночевали во вполне приличной избушке метеопоста, на котором коротал свой дембельский срок Станислав Фазылзянович Мухамадиев, в компании еще с одним солдатиком, имени которого я не помню, потому что он был еще маленький и не пил с нами, а нес службу, как это полагается. То есть спал. А шАровик наш добрался до базового лагеря и разнес там весть, что полевая группа в контакт наконец-то вступила.
О чем и донесли до широкой общественности газеты.
Между прочим председателя мы так в ступоре и приволокли на метеопост, положили в койку и укрыли моей дохой.
А утром пришел ихний ротный и очень удивился.
Он оглядел нашу компанию и после того, как Станисла Фазылзянович отрапортовал, что, мол, отделение, смирно, и что товаришь капитан за время вашего отсутствия проишествий не случилось, выдал примерно такую тираду:
- Вольно, можешь сесть, ефрейтор Тумбочка. Я, - говорит, - все понимаю, Стас. Скучно тебе и ты развлекаешься. Но ты посмотри на себя - ведь чучуло-чучулом. Вот увидит тебя американский сержант из зеленых беретов, что подумает? И что ты будешь делать, если увидишь настоящего американского сержанта?
Стас ему достойно отвечает, что мол, как положено по уставу, так и сделаю "стой пока стрелять буду", на что ротный ему добродушно покивал. Потом он содрал у Стаса с головы панаму и уже привычным кликом пальцем по полям сделал из ковбойской обычный армейский мухомор, вернул сержанту. Тот надел мухомор на голову и привычно кликнув пальцем по другому месту сделал из мухомора дембельский атрибут. На этом ритуал встречи командира закончился и начались объяснения.
- Ладно Стас. Надеюсь через месяц мы от тебя избавимся. Я только одно хотел спросить. Ну ладно водка. Я уже не спрашиваю, где ты ее берешь и даже не спрашиваю, куда ты ее сейчас прячешь. Но где ты баб тут в горах нашел?
- Мы, - было пискнула одна из, но капитан ее оборвал, - вас дорогуши я не спрашиваю, потому что вы мне вообще не интересны, пока я разговариваю с личным составом.
- Товарищ капитан, вы мне опять не поверите, но они сами пришли. И никакие это не бабы.
- А кто? - тут капитан удивился еще больше.
- мы ети..., - она хотела сказать, что они исследовательницы, но с перепугу, за Стасика, у которого могли быть неприятности, не могла никак выговорить. Она еще не знала тогда, что у дембеля, застрявшего до конца июня в части уже не может быть никаких неприятностей.
- Это не бабы товарищ капитан. Они из Новосибирска.
- Ети из Новосибирска. Ладно, так и доложим. Я собственно, за коромыслом к тебе пришёл. Ты зачем коромысло из части унес?
- Да я товарищь капитан в целях повышения. Я решил тут у нас сортир построить, а то все вокруг уже ... да все готово, но без коромысла - никак.
- Сортир? А ну покажь.
И мы пошли смотреть изделие. Метрах в пятидесяти от избушки тёк ручей. Горный ручей это такая здоровая канава, метра в четыре глубиной и метра в три шириной и с пеной, ревом и клокотанием на дне. Брызги иногда долетали и доверху. Через канаву было перекинута рельсина. Это и был сортир.
- Вот ты Стас уже дембель, а как был дурак, так дураком и остался. Какой же это сортир? Это ватерклозет. Но коромысло я тебе не дам, самому надо.
И ушел с коромыслом.
Поскольку в этом месте других йетей больше не было, и быть не могло, мы и решили устроить свой полевой лагерь рядом с избушкой метеопоста. И легли поспать, тем более, что к вечеру приборы обещали грозу. А гроза в горах – это такая штука, что не очень уснешь. А часа в три прибежал солдатик и сказал, что бы Станислав Фазылзянович к семи вечера ждал инспекцию и все тут прибрал.
Мы естественно подсуетились, поставили палаточку на другой стороне ватерклозета, организовали видимость научных исследований, а Стас даже сделал что-то вроде ширмочек из кустов вткнутых в скалу вокруг рельсины. Но чем заменить коромысло он так и не придумал.
К вечеру явилась комиссия в составе ихнего батальонного начфина, самого ротного (без коромысла) и двух дам. Дело в том, что к начфиновской жене приехала подруга, которой до смерти хотелось посмотреть живого дембеля, а Стас к тому времени у них только один и остался. Опять же ватерклозет надо было проинспектировать лично и поставить на баланс.
Ну а дальше не интересно, потому, что еще через день туда набежало столько народу, что грелки вмиг опустели, и стало холодно. Вдобавок наш председатель упал в ватерклозет и сверху на него еще свалилась рельсина. И пока мы сначала искали, а потом доставали оттуда его красногорск с телевиком, одна из наших новосибирских етей здорово простудилась. Так что пришлось вернуться. И еще две недели просидеть в палатках.
В базовый лагерь снежный человек приходил только один раз. Здоровый, волосатый, как як, осторожный антропоид-кобель. Он сначала долго стоял, принюхиваясь, потом залез в госпитальную палатку, что и было зафиксированно дежурным в засаде. Ушел уже на рассвете.
На другое утро, больная выздоровела.
С тех пор йети на Памире больше никогда не видели, он бесследно исчез не только из анналов, но даже из легенд. Так в моей ячьей дохе, между прочим, и исчез. И только через полгода, из письма одного новосибирского коллеги, мы узнали, что Ленка тогда не только выздоровела, но и забеременела.
Маленького йетишку назвали Николаем.
А ячью доху мне Славка так и не вернул. На память, говорит, будущим исследователям пусть останется.
Вступление и введение в тему баек можно посмотреть тут:
https://zen.yandex.ru/media/id/5ca0787a7201b500b2fbbbdf/baikakto-eto-5e172fce3d008800afe2a2e9