Наша улица Тургеневская разделяла Офицерский городок и поселок «Новый быт», который образовался гораздо раньше нашего городка, задолго до войны (Отечественной) и застроен был частными домами.
Владельцы их не дачники, другого жилья не имели, разводили сады, питались с собственных огородов, некоторые держали коз, редко – корову. Жили скромно, а многие и бедно, среди прочих строений и покосившихся оград выделялись лишь два дома.
Были они огорожены сплошными высокими заборами с хорошо подогнанными досками без щелей, один из этих домов был в отличие от прочих, дачей; принадлежала она сотруднику НКВД, кажется Молочкову, а в каком он был звании, не знаю.
По субботам машина, что привозила хозяина, заезжала во двор, для чего открывались ненадолго ворота, и тогда можно было видеть стоящий в глубине участка дом, а иногда и женщину с девочкой, которые там жили до глубокой осени.
Другой такой же ухоженный участок располагался к энкавэдэшному вплотную; хозяева, то ли Хрековы, то ли Хряковы, а по уличному - Хряки жили здесь, как и прочие «новобытовцы», постоянно. Где работали хозяева дома, мы не знали, когда приходили и уходили, не примечали.
Огорожен он был также забором из широких досок, почти без щелей, в отличие от прочих соседей, чьи участки находились за изрядно изношенным штакетником.
Образ жизни вели они замкнутый, практически ни с кем не общались, и что происходило за их забором, до того памятного случая, который хочу здесь описать, никто себе не представлял.
Далее в этом ряду располагались еще несколько домов, но за давностью лет об обитателях ничего сказать теперь не смогу.
В тот августовский воскресный день 1948 года, о событиях которого хочу рассказать, с утра светило солнце; было уже тепло и мы, детвора, а я перешел в четвертый класс, уже высыпали на улицу в трусиках и майках, хотя офицерский городок еще по - настоящему не проснулся.
Наши отцы приезжали домой поздно, даже в субботу мы ожидали их с электричек где - то часам к десяти вечера. Летом получалось, что возвращались со службы офицеры еще засветло, а зимой, считай, ночью; и пока взрослые ужинали да спать укладывались, дело шло к полуночи.
Так что воскресенье было единственным днем, когда наши отцы могли как следует выспаться, а матери могли не спешить готовить им завтрак.
На улице сначала я встретил братьев Аистовых, жили они в городке через дом от нас, отличались огненно-рыжим цветом волос, оба в отца. Дразнилка для них начиналась так: «Папа рыжий, мама рыжий, рыжий я и сам, остальное приходилось выкрикивать уже на бегу: - вся семья моя покрыта рыжим волоса - а –а – м…». Главное, чтобы братья не догнали обидчика сразу, потом все забывалось, и можно было повторить все сначала.
Однако в тот раз я предусмотрительно промолчал, очень уж не хотелось куда - то драпать, а потом выжидать на соседней улице, пока рыжие братья успокоятся и займутся своими делами.
Потом к нам присоединился Вовка Балакирев, он вылетел из своего двора, как всегда, не закрыв калитку, и поскакал на одной ноге, потом на другой, выкрикивая слова из популярного тогда фильма Сильва»: «Орфеум,..Соловей!»
Их в одной из сцен с надрывом произносил персонаж оперетты князь Воляпюк, а кино это мы смотрели раз по десять, и многое могли шпарить наизусть.
Но сейчас они, эти слова, были вовсе не к месту, однако это не имело никакого значения; так Вовка обозначил свое явление народу в веселом, притом, настроении.
Почти тотчас к нашей компании присоединился Колька Герасименко с непременной рогаткой в руке. Он был младше нас года на три, но это никого не смущало, в войнах мальчишек улица на улицу из рогатки своей он стрелял лихо.
Благо проезжая часть улиц Офицерского городка были посыпана мелким щебнем, которым и заряжалась рогатка; как обходилось без серьезных увечий, я до сих пор объяснить не могу.
Отец Кольки, двадцативосьмилетний полковник, погиб в самом конце войны; виллис комдива в собственном тылу нарвался на группу немцев, которые пробирались к линии фронта.
Осталась вдова его с маленьким ребенком в каком - то далеком заволжском селе, родственников у нее не было; но товарищи мужа нашли ее и, будучи в немалых чинах, добились квартирки в нашем городке, перевезли сюда маму с сыном.
Чтобы прокормиться (пенсии явно не хватало), работала мама Коли кассиром в нашем маленьком кинотеатре (он же клуб), переоборудованном из овощного магазина – распределителя для офицерских семей. Имени этой женщины сейчас уже не назову, выглядела она на много старше своих лет, видно, сильно тосковала по мужу и еще очень уставала.
Колька к нам присоединился на углу улицы Тургеневская, по которой бесцельно брела наша компания, и Советской, где он жил. Так оказались мы как раз напротив глухого забора, за которым жили Хряки.
Дальнейшие события навсегда отложились в моей памяти. Сначала послышались за забором голоса, затем с треском распахнулась калитка, хлопнув наружной стороной о доски забора. Как только с петель не сорвалась, не понятно!
Прямо перед нами, метрах в десяти на дороге оказался мальчишка лет двенадцати с разбитым лицом, окровавленной, разорванной в клочья рубахе.
Это его лбом вышибали свою калитку отец и сын Хряки, два бугая, младшему из них было шестнадцать; здоровенные, с перекошенными от злости рожами, они вдвоем тащили мальчишку, заломив ему руки и вцепившись в мокрые от крови волосы.
Потом мы узнали, что парнишка поздно вечером накануне залез в сад за яблоками, был тотчас пойман, избит и заперт в сарае до утра. А утром Хряки, сняв сарая замок, набросились на мальчишку вновь и в каком – то диком запале не смогли уже остановиться.
Теперь они кричали, что ведут его в милицию, но тут высунулась из калитки жена Хряка и завизжала: « От кровищи сначала отмойте ублюдка то, чтобы все по закону…». Мальчишку пинками затолкали обратно, бочка с водой стояла рядом и мы увидели, как его с головой окунали в эту бочку. Но кровь все еще текла по лицу парнишки и проступала, на когда - то светлой, в полоску рубахе.
Мы просто окаменели от увиденного, потом, старший из братьев Аистовых прошептал: «Отца бы позвать». «Так спят еще все»,- ответил младший. Мой отец тоже спал, а у Вовки Балакирева и Кольки Герасименко отцов вовсе не было. И взрослых в этот час на улице никого не было, кроме озверевших хозяев яблоневого сада.
Колька огляделся вокруг, но проезжая часть Тургеневской была покрыта шлаковой зернью и пылью, тут рогатку не зарядишь; тогда он рванул на свою улицу, Советскую, там камней было вдоволь. Но Хряки уже потащили мальчишку за собой; а надо сказать, что он не произнес ни звука, и когда его били и волокли за волосы, и когда буквально топили в бочке и теперь.
Когда вернулся Колька с камнями в карманах коротких штанишек и заряженной рогаткой, все трое: и парнишка и мучители, которые волокли и пинали его, скрылись за углом дома два, с которого начиналась наша сторона улицы.
Здание милиции располагалось в другом конце город Костино, к которому примыкал Офицерский городок, путь не близкий. А мы все не расходились, совершенно подавленные увиденным, хотя пыталась нас шугануть Хрякова жена. Но потом она закрыла калитку, щелкнул засов.
Казалось, все здесь кончилось, но не тут - то было! Через какое - то время в начале улицы вновь появились Хряки, теперь они зачем то тащили мальчишку обратно, но сейчас он отбивался и кричал. Когда все трое приблизились, мы увидели, что волокут и бьют совсем другого парня.
Как потом мы узнали, первый сбежал от своих мучителей неподалеку от магазина, у которого к открытию уже собирался народ, у старшего Хряка в руках осталась только разорванная на ленты рубашка лихого парнишки.
Надо сказать, что в Костино было два приметных больших дома, назывались они «Чикаго» и «Двадцатый». Там жили бывшие воспитанники знаменитой колонии имени Дзержинского и их дети; и старшие и младшие были людьми особой закалки.
Итак, всем было ясно, что тащат совсем другого мальчишку, он и младше был года на два, чем тот, что был пойман ночью, но Хряки били его и громко орали: «Сбежать хотел, гад! Щас кровью умоешься!» Остановиться они уже не могли.
Недавно я прочел у Мельгунова С.П., что если сбегал схваченный чекистами человек, и его вернуть было невозможно, то в начале 20-х годов в таком случае хватали первого попавшегося, это называлось «восстановить справедливость». Такие дела…
И первый парнишка и второй были из «Чикаго», только за первого заступиться было некому, а у второго, которого захватили просто чтобы натешиться и выместить злобу, как вскоре оказалось, отец был.
В то утро бывший колонист Игнатов, которого соседи по дому звали просто Игнатом, послал сына Мишку в магазин за папиросами, но потом решил, что в выходной надо прихватить еще чекушку и, почти сразу, отправился следом.
У магазина, который вот – вот должен был открыться, сына он, к своему удивлению, не увидел, но зато нашлись люди, которые рассказали, что Мишку ни с того, ни с сего схватили и утащили с собой Хряки, «что на Тургеневской живут».
Игнат тотчас пустился в погоню, и мы увидели бегущего долговязого мужика раньше, чем занятые избиением мальчишки злодеи, им до своей калитки оставалось совсем немного. Наступала развязка; калитка, запертая изнутри на засов, с ходу не поддалась, зато Игнат был уже рядом.
Первым от сильнейшего удара кулака Мишкиного отца покатился на дорогу Хряк – папаша, на его роже кровь смешалась со шлаком и грязью; младший пытался убежать, но получил от Игната такой пинок сапогом в зад, что мордой с треском ткнулся в собственный не струганный забор, там и остался лежать.
Игнат взял сына за плечи и двинулся к своему дому, а может и к магазину; чекушка водки сейчас была в самый раз, но потом остановился и оглянулся. Хряки вставать не торопились, тогда Мишкин отец выматерился заковыристо и зашагал, крепко держа сына за руку.
А мы то, как были довольны; я и сейчас рад, что справедливость восторжествовала. Редчайший случай, к сожалению!