Я пытался помыслить мир плоский
Без ущелий и впадин, хотя бы разок.
Одинаковость дней поперечной полоской
Кромсала все мысли, пронзая висок.
Еще, будучи юным, почти что мальчишкой
Я вдолбил себе в голову, будто родство
Всех людей на земле представлялось ошибкой,
Что любовь или совесть, их сумма — ничто.
Фотографии прошлой, веснеющей жизни
Обрамят ли теплом или стужей пронзят?
Что сказать на все это? В то время безлистны
Стояли бульвары; наш мир был квадрат.
Я пытался помыслить секунду чуть раньше
Ее окончания. Молвил: вот тут!
Каждый круг обозначивал каплей упавшей
Прошедшее время, не в кухне — вокруг.
Ты меня называла «Вадимочкой», суммой
Всех теплых слов в мире, от зая до коть.
Не сдержавши слезу, подношу руку к круглой
Щеке, а меж пальцев уже пожелтевшая плоть.
И искать тебя глупо. Прошедший отрезок
Ушел, убежал, растворился, исчез.
Ты бросала ранимые взгляды в довесок
К словам: Этот вечер нам послан с небес.
Я пытался помыслить наш мир в настоящем:
Всю ценность, величие, шаткость и блеск.
Ни к чему не веду, просто мысль в предстоящем
Рождала мучительный рвотный рефлекс.
То ли месяц такой, то ли, в общем, не важно
Стараешься ли быть звездой, засиять.
Как виновный во всех преступленьях ужасных
Склоняю чело, отправляясь в кровать.
Что б проснуться таким же, и, к слову, не старше,
Но быть в чем-то частью, наполнить края
В чаше быта и с медленным траурным маршем
Шагать по пустотам в тиши сентября.
Я старался стараться создать в себе что-то
Такое, что б ты задержалась на час.
Но посмотришь на лист и откроешь ворота,
Изгнав даже мысли о прошлом, о нас.
Холодеет стена, холодеют прожилки.
Наколешь дрова и сиди, почивай.
Зеркала, что висят, не видали улыбки,
А горло, что вечно молчит — теплый чай.
Да, я сам виноват, если жизнь — это выбор.
Череда мелких выборов, редко больших.
И часы заряжают крупнее калибр,
Но уже не боишься и ждешь боевых.