Один из театральных анонсов спектакля Николая Коляды «Баба Шанель» гласит, что «примитивное словесное описание сюжета может оттолкнуть зрителя». Очень верное опасение. Только дело здесь не в сюжете, которого в пьесе практически нет, и даже не в спектакле, ибо исполнительское искусство вторично. Первична сама пьеса, которая представляет собой, по сути, поток грязных фразеологизмов, успевших набить оскомину за последние 50 лет, отрывков из тупых анекдотов с длинной бородой и замыленных ещё в прошлом веке похабных поговорок.
Таким образом, автор не утруждает себя даже написанием диалогов, из которых, собственно, и состоит любая пьеса. Он обходится, так сказать, подручными средствами. Вот лишь несколько примеров типичных словоизвержений действующих лиц: «мотоцикл цыкал, цыкал – всю дорогу обосикал, самосвал, свал, свал – всю дорогу обо…», «не по рылу каравай», «харя у неё слипнется, задница треснет» и т.д. и т.п. К слову, лексический диапазон пьес Коляды крайне беден и однообразен, это фольклор захолустной подворотни шестидесятых годов прошлого века. Как говорится, все мы родом из детства. У новодрамовского педагога оно было, судя по его лексическим возможностям, очень убогое. По крайней мере, никому в нашем детстве не приходило в голову куражиться над фразой «Никто не забыт, и ничто не забыто». Для всех нас это была святая тема. Однако доживший до седин Коляда цинично извращает фразеологизм, за которым стоят миллионы жизней наших соотечественников.
У Коляды нет героев и характеров. У него на всех один характер и одна судьба, как правило, весьма и весьма хреновая. Но его персонажи не вызывают ни сопереживания, ни сочувствия. Более того, судьба этих манекенов глубоко безразлична и самому автору. И это правильно. Разве может всерьёз тронуть участь разрисованной деревянной матрёшки, которая валяется в грязной жиже подворотни!
А действующие лица «Бабы Шанель» и есть размалёванные матрёшки в прямом и переносном смысле. Глумясь над продуктами своей нездоровой фантазии, автор с упоением выплёскивает на сцену свою ненависть к женскому полу, которая сквозит уже в самом названии, нелепом и бездарном, как сама пьеса.
Автор глумится над старостью с восторгом, присущим разве что пьяному быдлу из той же подворотни. Вот выдержка из отзыва о спектакле «Баба Шанель» с сайта libcat.ru: «Мне почти 60. И я, представьте, режиссёр любительского театра. То есть та самая самодеятельность. Всё за свои деньги и за мизерную зарплату. Я чувствовала, что мне нельзя так долго жить. Я родилась на другой планете. С другими ценностями. Всё, что казалось тогда цинично, сейчас в почёте». Комментарии излишни?
Коляда, замечу, тоже родился на другой планете. Там было нормой уступать место пожилым дамам в автобусе и метро. А слово «баба» считалось крайне уничижительным для женщины. Но благодаря усилиям, в том числе и таких горе-драматургов, как он, планета поменяла своё название. И теперь здесь все толпами ломятся в церковь, но при этом редкий подросток уступит в транспорте место старушке. А ведь показателем достоинства нации всегда считалось отношение к женщине и к старости.
Эта, с позволения сказать, пьеса – изнурительная вакханалия воинствующего невежества, замешанная на женоненавистничестве и русофобии. Автор «Бабы Шанель», всерьёз называющий себя драматургом, взахлёб стебает русскую поэзию в лице Анны Ахматовой и Марины Цветаевой. При этом трагизм жизни и смерти гениального русского поэта Марины Цветаевой невозможно преувеличить. Но этот стёб у него заменяет сквозное действие пьесы, поскольку сквозного действия в пьесе попросту нет. Однако чего ждать от человека, который всерьёз считает, что стихи пишутся по словарю рифм! Более того, устами одной из своих, выражаясь словами автора, марамоек, он вынес безапелляционный вердикт русской поэзии.
САРА. Вдруг все назад вернется? И снова станут Ахматова и Цветаева почитаемы, почитаемы!
ИРАИДА. Чего?
КАПИТОЛИНА. Думаешь, может?
САРА. А чего нет-то? У нас всё может быть.
Оказывается, Ахматова и Цветаева сегодня не в чести. Если речь идёт о полуграмотных энтузиастах «новой драмы», то пожалуй. Но так смело отвечать за всю Россию, выражаясь, опять же лексическими средствами самого Коляды, автор рылом не вышел. Лейтмотив его писанины выглядит так:
КАПИТОЛИНА (потирает руки) «Эх, тяпнем сейчас по маленькой! (Припевает). «Эх, люблю я отдохнуть, а более – пожрать! Парочкой батонов в зубах почесать!» Сколько закусона! Сколько выпивона! Сколько девки наготовили всего! Ура!»
Могут вести себя подобным образом участницы художественной самодеятельности, которым перевалило за восемьдесят лет, если эта самодеятельность организована не в колонии строгого режима? Вряд ли.
Сама Баба Шанель предстаёт перед нами как существо среднего пола с замашками и словарным запасом лагерной надзирательницы, а то и попросту зэчки. Версия о том, что она, якобы, протирала юбку в приёмной мэра, звучит крайне неубедительно, если не сказать противоестественно. Вчерашняя секретарша мэра, выйдя на пенсию, никогда не пойдёт работать охранницей. Всё шито серо-буро-малиновыми нитками, притянуто за уши. Это к вопросу о том, что Коляда, якобы, рисует жизнь такой, какая она есть. Да не жизнь он рисует, а мерзкий сумбур, родившийся в недрах его больной фантазии, который наглядно демонстрирует его творческую несостоятельность.
Единство времени и действия у него вырождается в сюжетную кашу из пошлости, тупости и грязи. Действия нет – сплошная говорильня. Актёрам играть нечего. И они два с половиной часа соревнуются в том, кто кого переорёт. Кричат истошно, омерзительно, ведь чем-то надо держать зал! Орут и про Ленина, и про Сталина, и про Мейерхольда, а пазл не сходится, потому что пьесы нет. Есть подобие завязки, но нет ни развития событий, ни кульминации, ни развязки, ни сил смотреть на всё это. И как ни пытается Коляда вытащить себя из кучи дерьма с помощью Ахматовой, Цветаевой и Есенина, ничего не получается – искусство не живёт в экскрементах, искусству нужен свежий воздух. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», тем более что здесь речь идёт даже не о коне, а всего лишь о продуктах его жизнедеятельности.
Говорить о том, что пьеса не состоялась, нет смысла, поскольку здесь, как и в других «шедеврах» Коляды подобного толка, нет даже повода для пьесы.
Некоторые оправдывают Коляду загадочным словом «фантасмагория». Для уточнения зайдём в словарь. Фантасмогория (от греч. phantasma - видение, призрак и agoreuo говорю) нечто нереальное, причудливые видения, бредовые фантазии. Тут сторонникам «новой драмы» надо определиться: так жизнь как она есть или фантасмагория? Для видений персонажи Коляды уж слишком грубы и осязаемы! Хотя… какой автор, такие и видения?
Изучение театрально-драматургического творчества Коляды – дело неблагодарное и даже вредное, и всё же для убедительности обратимся ещё к одной его пьесе с ещё более тупым названием «Мурлым Мурло». Произведение сие было написано несколькими годами ранее, но в постоянстве Коляде не откажешь – те же матрёшки, только без кокошников, та же брезгливая ненависть к женщине. Разница только в том, что тут не Ленин, а Горбачёв; не Сталин, а Раиса Максутовна.
Название пьесы убеждает нас в том, что для автора паразитирование на чужих брэндах (Монро, Шанель) уже вошло в привычку. Это для него гораздо важнее художественной первозданности. Можно было бы назвать это делом вкуса, однако в контексте всего вышеизложенного понятие вкуса применительно к подобным пьесам Коляды совершенно неуместно.
В пьесе те же мертворожденные девиантные персонажи, как под копирку – не на ком, как говорится, взгляд остановить. Дебиловатые все: и Оля, и Инна, и Маша, и Лёша. Для правды жизни слишком неправдоподобно и не мотивировано, для фантасмагории слишком плоско и прямолинейно. Суть пьесы вполне отражает поговорка «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Всё ниоткуда, ни зачем и ни о чём:
ОЛЬГА. Ага. Статýи. Знаете, я вот раньше думала, что это вот кого-то похоронили и статýю сделали, золотом покрасили, поставили на том месте, где гроб... Их там много, вы сходите, посмотрите... И с вёслами стоят, и с книжками. Белые есть и золотые. Я думала, что это покойники. Крашеные покойники. А оказалось - просто так, для красоты...
Полное торжество идиотизма! Да, идиотизм как составляющая нашей с вами сегодняшней реальности имеет место быть, но он, к счастью, не является абсолютным и повсеместным, как у Коляды. Да и превращать идиотизм в предмет искусства не стоит. Кто-то возразит, мол, это такой гротеск. Нет, Коляда не владеет должным уровнем художественности, чтобы претендовать на гротеск.
В пьесе «Мурлым Мурло» чуть лучше с кульминацией и развязкой, но это «чуть» теряется на фоне картонных персонажей и всё тех же бородатых пошлых шуток и поговорок. Тот же фейерверк ущербного юмора: «Бабы дуры, бабы дуры, бабы бешеный народ. Как увидят помидоры, сразу лезут в огород!», «Ты бык, а я корова. Бык останется быком, а корова - с молоком», «Темно как у негра в заднице», «Страна зелёных помидоров» (в оригинале, правда, вечнозелёных, ну да бог с ним!) и т.д и т.п. Калейдоскоп пошлых заимствований из трудного детства, не освобождающий автора от необходимости писать внятные диалоги, этакий бунт грешного духа, скрывающий полную бездуховность.
Абсолютное отсутствие повода не только для пьесы, но и для её подробного обсуждения, поскольку трудно обсуждать то, чего нет. Кому могут быть интересны ущербные персонажи и убогая лексика? Ответ очевиден – ущербным режиссёрам и убогому зрителю. Кого может вырастить пигмей духа? Только подобного себе.
Николай Коляда является ярым апологетом «новой драмы», которая за тридцать лет не дала ни одного стоящего произведения. Духовный вандализм новодрамовцев настойчиво превращает театр в отхожее место.
Скороспелые бездарности возводятся в ранг гениев от драматургии. Бесконечные драматургические конкурсы заполняют километровые лонг- и шорт-листы. Однако за три десятилетия количество не перешло в качество. Происходит страшное. Об этом красноречивее всего говорит отзыв одной из посетительниц театра Коляды: «В театр этот сходила первый и последний раз. Те, кто могут выдать на сцену такое, явно не страдают наличием вкуса и здравого смысла».