Клубы дыма поднимаются вверх и заполняют все уголки ванной. Жарко. Я сижу на полу, облокотившись на стиральную машинку. Под голову для мягкости подложил полотенце. Такой пар в последний раз я видел, когда мы лет в десять с друзьями поджигали помойки у метро и наслаждались запахом гари и криками прохожих.
Она сидит, сжавшись комком, под краном в ванной. На ней моя рубашка, в которую она замотана, чтобы мне ничего не было видно. Она плачет, тёмные намокшие волосы вьются по плечам.
Началось всё вчера. Мы познакомились в дне рождения моего друга. Сидели в квартире, человек тридцать. Мы пили (я – за рулём), играли в Диксит и Активити, курили, обменивались визитками и проводили время так, как положено это делать, когда тебе больше 20 и меньше 40, то есть дурачились. Она – стройная, с правильными чертами лица, каштановыми волосами – вела себя тихо и скромно, но регулярно вставляла какие-то искромётные фразы, от которых все принимались смеяться. Я даже не вспомню, что она говорила, но было очень к месту. Потом компания постепенно сужалась, и уже после одиннадцати, когда нас осталось совсем немного, она вдруг вскочила и начала собираться: «О чём я думаю, пока трамвая дождусь, пока на метро. Мне пора бежать, Лёшечка (моему другу-имениннику). Было очень приятно тебя увидеть (мне)».
Я посмотрел на Лёшу и, видя, что он не против, предложил её подвезти.
Мы поехали и как-то естественно оказались у неё. Она не накидывалась на меня и, кажется, ничего не предлагала, я тоже не собирался напрашиваться. Мы как-то естественно зашли к ней и, конечно, не пили кофе.
Потом мы сидели на диване у окна и разговаривали. О каких-то абстрактных вещах вроде книг, фильмов и путешествий. И вдруг мне взбрело в голову спросить:
- Почему я тут? Не похоже, что ты так поступаешь обычно.
- Ну, знаешь, - серьёзно ответила она, - когда три года любишь человека, глупо строить из себя благоразумие в такой ситуации.
И тут я сделал не самую умную вещь, потому что открыто выразил непонимание:
- Ты о чём? Какая любовь?
Она изменилась в лице, но сделала вид, что всё в порядке. Подумала немного и выдавила из себя:
- Ты меня не узнал? Может быть, ты меня вообще не знаешь?
Пока я собирался с ответом, она спокойно встала и бросив мне: «скоро приду», - вышла из комнаты.
Тут мне и стало совсем тоскливо. Комок подкатил к желудку. Незнакомая квартира, незнакомый район, приятнейшая, но незнакомая девушка. Где мы могли видеться? Конечно, у Лёшки. Как мне её представили? Не помню. Где она работает? Кто она Лёшке? Почему её миловидное личико не отложилось в моей памяти. У нас точно ничего не было, но мы были знакомы так, что она умудрилась влюбиться. Сколько ей лет? Двадцать? Больше? А может, меньше? И чем я её привлёк?
Звонить другу было как-то глупо, потому что ночь. Сидеть одному в комнате – очень грустно. Я надел джинсы и рубашку и пошёл к ней. Ванна была заперта. Я не думал, что с ней может что-то там случиться – она производила впечатление адекватного человека – но мне нужно было поговорить. Я зашёл на кухню и нашёл острую лопатку для торта.
Подошёл к двери ванной, просунул в паз замка узкую часть лопатки и повернул. Дверь открылась.
- Я не смотрю, - немного громко сказал я, - чтобы не испугать её.
Она сидела съёжившись, равнодушно подняла на меня глаза и сухо сказала:
- Дай рубашку.
Я снял рубашку и протянул ей. И она надела её, сидя прямо под краном.
- Ну есть же полотенце! Мне же домой ехать! Потом я не смотрю, чего я там не ви… - осёкся. Мне не так часто делают признание в любви женщины. А я ещё мелочусь из-за какой-то рубашки и острю.
И вот я сижу на полу рядом со стиральной машинкой.
- Прости меня, - выдавливаю я, - но я не помню.
- Ничего, - отвечает плача она, - я уже это поняла.
И нет ничего хуже ночной недосказанности, тихого плача разочарованной в любви девушки и этого тёплого пара, клубящегося по потолку.