«Ржунимагу» безнадежно устарело. Это давно уже «кринж» у «годноты» и «эпиков», которые «орут» от таких хештегов. «Инфа» – «сотка».
Текст: Владимир Емельяненко, коллаж Анжелы Бушуевой
Не поняли ни слова? Зато для юных обитателей соцсетей эти выражения не представляют никакой сложности. Медленно, но верно новый сленг уже добрался до улицы, телевизионных сериалов и ток-шоу. Так что нет ничего удивительного в том, что «новоязом» заинтересовались и филологи.
Не так давно лингвисты Института русского языка им. В.В. Виноградова РАН (ИРЯ РАН) представляли студентам факультета журналистики МГУ исследование «Новояз хейтера». И получили несколько резких отповедей.
ПЫТКА ЧУВСТВОМ ЮМОРА
– Вы, наверное, только привыкли к «ржунимагу», а оно уже устарело и трансформировалось в «лол», – объясняла ведущий научный сотрудник сектора теоретической семантики ИРЯ РАН Ирина Левонтина, желая подчеркнуть скорость развития «новояза».
– Это вы опаздываете, – поправили ее сразу несколько студентов со средних рядов аудитории. – «Лол» давно перекочевало в «кек», но круче говорить «рофл» или «рофлить».
– «Рофлят» уже не очень, оно постепенно отходит, – подключились к разговору студенты с галерки, – а «лол» вообще лузерство. По делу, ну, или по гамбургскому счету, если ты в теме, то «бодишейм» – вот в точку.
Левонтина чуть не выронила записи и ручку. Она попросила разъяснить новые слова. Относительно быстро разобрались, что «лол» (англ. laughing out loud) – это «смеюсь в голос», «кек» – это имитация звука смешка, а «рофл» (rolling on the floor laughing) – «катаюсь по полу от смеха». Что касается «бодишейминга» (body – тело и shame – стыд), то это высмеивание внешности.
– Ощущение, что это по мне проходятся катком насмешек и вгоняют в такой ступор, что никакой «бодишейм» рядом не стоял. Я даже на пару-другую мгновений забыла, что я – исследователь, – рассказывает о своих ощущениях в тот момент Ирина Левонтина. – Умом понимаю, что именно эта цель носителями «новояза» и ставится: высмеять пожестче, с учетом возможных физических недостатков оппонента. А сама переживаю: вот как можно принизить и даже унизить смехом. Если кто-то не смеется, мол, это его проблемы. «Нет у человека чувства юмора. Что тут сделаешь?»
От встречи со студентами «осадочек остался». Да такой, что Ирина Левонтина предложила переформатировать дискуссию. И поговорить о природе агрессии слов или языке хейтеров (от англ. hate – ненависть, отвращение). Так называют тех, кто что-либо яростно отвергает, скрыто или открыто что-либо ненавидит и высмеивает. По наблюдениям лингвистов и социологов, число людей, использующих подобный сленг, давно вышло за рамки субкультуры и социальных сетей. И уже вовсю набирает обороты относительно новое явление коммуникации – хейт. Хейт, или хейтерство, – это жесткий язык «приколов» или шуток с оттенками осуждения, унижения и даже буллинга (словесные оскорбления и запугивание).
КАК ОСТАНОВИТЬ «ХОЛИВАР»?
Хейт, как и забытый «олбанский» язык, родом из одного и того же источника – Интернета. Но если «олбанский» кочевал по Сети и претендовал на глобальный интернет-«эсперанто», то хейт изначально локализовался: его средой обитания стали социальные сети и YouTube. Это давние и неиссякаемые источники англицизмов, аккумулирующихся в подростковом сленге, который стремительно перерождается в хейтинг. А хейтинг стремительно молодеет. Так, по данным Фонда развития Интернет, в 2018 году среди тех, кому было 4–6 лет, Интернетом пользовались 39 процентов (при помощи старших) против 21 процента в 2014 году. А среди тех, кому в 2018 году исполнилось 8–11 лет, Сетью пользовались 56 процентов против 37 в 2014-м. При этом градация негатива в Сети в 2018 году выглядела так: нецензурная лексика – 37 процентов, троллинг (провокации) – 52 процента, киберунижения или травля – 55 процентов, кибербуллинг (видео с издевательствами) – 69 процентов. Однако в 2019 году лидером контента стали киберунижения – 57 процентов (кибербуллинг снизился до 51 процента).
Рост показателей киберунижений произошел в основном за счет детей и подростков, предпочитающих в сетевом общении использовать «свой» язык. Так, популярный видеоблогер 14–25 лет хотя бы с сотней тысяч «сабов» (от англ. subscriber – подписчик) позиционирует себя уже не как видеоблогер, а как «инфлюенсер» (от англ. influence – влиять). У него уже не зрители-слушатели, а «фолловеры» (последователи) и хейтеры (злые критики). Последние, по сути, тоже последователи, только их посты и комментарии полны ненависти, которая в их случае является принципом коммуникации. Для них «пост» – это оскорбление, а зажигательный «холивар» (от англ. holy war – священная война) – это норма общения и признак «годноты» («сносной критики» или «чела» – человека в теме).
Ставка на «холивары», дающие до 50 процентов негатива в Сети, ведет к росту интернет-травли как к одному из самых распространенных способов «полемики» в социальных сетях. От травли чаще страдает молодежь до 23 лет и даже дети 8–9 лет. Причем втягивание в такого рода «продвинутый» стиль общения выглядит как поиск своего языка и мыслей. Например, трендовое словечко «флексить» (англ. to flex – сгибать, шевелить, изгибать) сначала толковалось как умение стильно и ритмично двигаться под музыку. Но «годнота» и «эпики» (крутой «чел») вкладывают в него иной смысл: хвастаться или «понтоваться». Самые непримиримые и вовсе практикуют жесткую насмешку – «угорать» над кем-то или чем-то.
По такому же пути развивается и терминология геймеров. Их слова все чаще начинают обозначать предметы и явления, не связанные с компьютерными играми. Например, изначально «кАтка» – обозначение раунда в любой игре-«стрелялке». Сейчас «катка» на языке хейтера – любая деятельность, ограниченная по времени, будь то контрольная по физике, экзамен или футбольный матч. Если все прошло легко – «катка изи», если с трудностями – «катка потная». «Тащер» – опытный игрок, «рак» – неопытный, «тима» – команда.
«Катка потная», «тащер», «парить» (то, что делают «вейперы») или «зашквар» (угроза драки или стресса) вплотную примыкают к блатной лексике и ею питаются. Так, жаргонизм «зашквар» в тюремной среде означает вступить в контакт с «опущенным», взять его вещи или занять место на нарах, то есть оскверниться. Но и в подростковой хейтерской среде «зашквар» – это что-то позорное. «Зашквар» в понимании хейтера грозит подмоченной репутацией. Чтобы этого не произошло, носитель хейта, начиная с шуток с оттенками осуждения и унижения, переходит в наступление – троллинг, киберунижения и буллинг.
– Пока механизма санкций против словесных оскорблений и киберунижений нет. Правит бал безнаказанность, – считает ведущий аналитик РОЦИТ Урван Парфентьев. – Максимум – «забанят» аккаунт агрессора. А папаша даже ремня дать нарушителю не может. Тут же прибегут опека, прокуратура.
Как полагает Парфентьев, решение проблемы киберунижений должно идти по нескольким направлениям. Во-первых, внедрение критериев позитивного контента, который крепится на неприкосновенности личной жизни. Во-вторых, применение закона, который еще надо превратить в работающий механизм.
А Ирина Левонтина призывает обратить внимание не на механизм наказания, а на причину проблемы: используя «свой» язык, подростки хотят отгородиться от мира взрослых. Так происходит в любом разделенном сообществе. Кроме того, мир меняется так быстро, что в какой-то момент молодежи просто не хватает средств для выражения новых смыслов и явлений.
– Я бы для начала рекомендовала родителям попытаться уяснить смысл пугающей абракадабры хейта и не бояться говорить с детьми на их сленге, – считает Ирина Левонтина. – И только после этого решать проблему очевидной обособленности общества, которая провоцирует рост агрессии подростков и их языка.
ЧСВ ХАМА
Ирина Левонтина подчеркивает еще две тенденции «переваривания» подростками слов – как англицизмов, так и устоявшихся русских. Первая из них – интуитивное укорачивание слов («падик» – подъезд, «варик» – вариант), вторая – тяга к «фене».
Например, «шняга» пришла из жаргона полукриминальных торговцев. Раньше она означала дешевый наркотик, теперь – ширпотреб, вещь без бренда, попадание в ситуацию или явление «ниже плинтуса». Сокращение слов также приобретает оттенки уголовной «фени»: «жиза» (жизнь), «кипиш» (от еврейского «хипес» – искать) – в воровской среде это ограбление клиента во время его визита к проститутке. Теперь у молодых людей «кипиш» – охранник в школе, ночном клубе, в торговом центре. «Пэпс» – сотрудник ППС, «кульно» (от англ. cool – крутой, клевый) – уже не круто, а обычно, «устар» – сокращение от «устарел».
– Я услышал слово «варик», когда двое подростков из Пскова обстреляли полицейских и покончили с собой. «Вариков – ноль» – одни из последних слов их СМС-переговоров, – говорит доктор психологических наук, профессор Московского государственного психолого-педагогического университета Владимир Кудрявцев. – Это лишь один из косвенных примеров роста агрессии в обществе. Особые слова лишь оттеняют ее приспосабливаемость под меняющиеся запросы. Вспомните, как мы умилялись брутальному юмору в КВН и Comedy Сlub? Уже многие актеры и целые команды «юмористов» сделали на шутках-прибаутках с позиции высмеивания и принижения оппонента телевизионную или концертную карьеру. Бесследно для языка и общества, их психологического самочувствия такие «юморные» вбросы агрессии не проходят. Агрессия – это психическая энергия, направленная ее носителями во внешний мир. А заряд агрессивной психоэнергии не выплескивается в созидание. Он действует на оппонента как грубая сила, разрушающая ткань шутки хамством. Так, тот, кто использует сильные слова по отношению к оппоненту, чаще становится больше не шутником, а хамом. Эти люди шутят с позиции силы, чтобы показать свое превосходство, осознавая свою безнаказанность.
Владимир Кудрявцев убежден, что язык хейта – это пример мутирующего хамства. Оно проступает в языке хейтера как вид психологического насилия над собеседником. Источник хамства заключается в готовности и способности одной из сторон унизить другую в ситуации, когда изначально ожидается взаимное уважение. А чувство безнаказанности, особенно в Сети или в телевизионных ток-шоу, у хама возникает потому, что его жертва «испорчена» воспитанием: нормальный человек просто не в состоянии переступить через установленные в обществе правила поведения.
Вот только уступчивость и воспитанность для «няшки» («отстой» – отставший от жизни человек, решивший тряхнуть стариной) оборачивается тем, что он, в понимании хейтера, оказывается без «ЧСВ» – чувства собственной важности. И удел «чела без ЧСВ», как считает хейтер, «воркать» (работать), а хейтера – его «триггерить» (задевать за живое) или «диссить» (унижать), чтобы у жертвы, когда она дотянется до ценностей «ЧСВ», вызвать долгожданный «лойс» (знак одобрения, лайк в Сети). Как, например, дождалась «светская львица» Ксения Собчак. «Она чеэсвэшная, но слишком много о себе думает», – отозвался в Сети блогер Niko на «трешевую» свадьбу «тёти Ксю», устроенную ею в катафалке.
– Свобода эпатировать – поражать особым строем речи и стилистикой языка, чувством юмора, ошеломлять необычным поведением и взглядами – не должна перерастать в свободу оскорблять, – убежден Владимир Кудрявцев. – Однако в случае с языком хейта жесткая манера языка «приколов» все чаще теряет чувство юмора и меры. Она эволюционирует в сторону языка агрессии. Общество вяло защищает себя от попыток «интеллектуальной пауперизации», или обнищания духа, которую навязывают хейтеры-пересмешники. Надо признать, что на их агрессивную манеру существует спрос у той части общества, которая проецирует агрессию. Но и попытки приватизации репутации общественных ценностей – дело, думаю, обреченное на поражение. Субкультура сегодня есть, а завтра – умерла. Хотя недооценивать ее влияние тоже не стоит: она давит пустотой и агрессией, что разъединяет общество.
Лингвисты согласны с психологом в той части, что переоценивать язык хейтера не стоит. Он стремительно обновляется. Выживают и вживляются в ткань русского языка лишь те слова, которые понятны и выходят за рамки носителей сленга. А обыватель, если он не «тётя Ксю», интуитивно шутит понятными словами. Они хотя бы не злые, не давят своим «ЧСВ» и не унижают других.