Продолжение.
А мне предстояло начинать с кормы. Долго-долго не замечать ничего вокруг, чтобы где-нибудь в кубрике связистов вдруг прозреть при виде криво висящей доски документации. Может, махнуть на свои посты и сразу начать прочесывание со шкафута? А если где в корме возгорание?
— Остаешься за меня.
С силой захлопнул я сейф, из которого только что выудил треклятую книгу дежурств, и обернулся к Расулову. Те же черные угли глаз, та же луженая кожа на лбу, еще не познакомившаяся с морщинами. Та же вечность, застывшая в лице и не понимающая ничтожного, струящегося мимо него времени и меня, уносимого в этом потоке времени на какой-то бесполезный обход.
— Ну все, правь службу.
Поток несет, несмотря на сфинксовое безмолвие Расулова, и я, поддаваясь его убаюкивающему течению, выплываю из дежурной рубки. Фиолетовая ткань ночи мягко обволакивает меня, проносит по борту мимо провисших насолидоленных цепочек лееров, мимо тучных слонов кормовых артбашен, призывно выставивших вверх свои хоботы-стволы. Кажется, еще немного — и к замершему на якорной стоянке эсминцу сквозь прозрачную тишину над морем долетит с севера гул разворошенных, пульсирующих неоном городов, донесется с юга храп усталого верблюда, положившего крупную голову с мокрой, отвисшей губой на раскаленный сахарский песок, докатится от родных крымских берегов прибойный шепот волны. Вверху в беззвучном средиземноморском
салюте умирают чиркающие по небу звезды. Вокруг бесконечным продолжением фиолетового неба лежит натянутая пленка моря. Штиль. Мертвый штиль.
— А-ах! Ма-ать! А-ах! — Сосчитав скользкими кожаными подошвами сандалий гнутые ступени трапа, я въехал в кубрик машинистов котельных. Руки бывшего гимнаста, хватающиеся за медные поручни, словно за палки брусьев, спасли от синяков то место, которое скрыто шортами.
— Динивална кублик матлос Лейвомяги, — мягко выплыл из тьмы и испуганно согнулся надо мной моряк с синими волосами.
— Одень кепку. — Поднялся я с корточек.
Волосы Лейвомяги стали фиолетовыми и почти в тот же момент исчезли под тропической кепкой. Ее высокий свод закрыл резкий свет синего ночника, который плескался в русых волосах эстонца, и сразу сделал моряка негром.
— Вахта? — Хмуро кивнул я на ступени трапа.
— Вахта, — обреченно выдохнул очень исполнительный матрос Лейвомяги, и я, кажется, даже почувствовал, как залился краской черный овал его щекастого лица. — Тли минуты насат плосли. Не успел масло вытелеть. — Сунул руку вправо, в сине-черную тьму кубрика и, скомкав ее в плотный комок, стал старательно тереть этим комком медный поручень. Дойдя до верха, повернулся и
скользнул по другому поручню вниз. Развернул комок, оказавшийся куском фланелевой ветоши, аккуратно сложил его вчетверо и, взбежав по трапу до середины, стал драить каждую балясину, каждую медную планочку на ней…
Продолжение следует...